А тут удобная и просторная площадка, сядешь и ножки свесишь, колеса гремят, копыта стучат, плетеная корзинка поскрипывает, седоки разговаривают, ничего не слышат! А я еду!
И только я приготовилась закричать страшным голосом, как Николай Михайлович сказал такое, что я аж язык прикусила.
— Слышь, Сергей Григорьевич, — сказал он, — а что бы ты стал делать, если б вот сейчас из ложка нам навстречу вышли фашистские танки? Понимаешь, какое положение? Ты как на столе, — ни тебе куста, а на тебя — танки!
«Вот это да!» — подумала я и выглянула сбоку, посмотрела кругом и вперед: там слева и уже сзади «Артек», справа поле, межа давно позади, а на всей этой меже один мой малый куст, а впереди — танки! Ах, как я ждала, чтобы папа спас нас! Что он скажет! Должен же он знать, что делать!
А папа не спешил. Помолчав, он заговорил:
— Ну что же, Николай Михайлович, какое-нибудь оружьишко есть у нас? Какие твои условия?
— Хм, — говорит Николай Михайлович, — если б они и впрямь были мои… Ну, личное оружие, винтовка, скажем…
— Стрелять надо… Остается в твоем примере одно — стрелять…
— Ну, а если вот сию минуту — вот мы, а вот они, танки?
Этого я уж не могла выдержать.
— Это нечестно! — заорала я, вскочив на ноги и обняв папу за шею, и почувствовала, как оба, и папа и Николай Михайлович, вздрогнули, а папа весь напрягся. Но я продолжала: — Это нечестно, папа, — там танки, а вы без оружия… И потом здесь танков не бывает!
Они уже смеялись, обернувшись ко мне.
— Вон откуда на нас напали — с тылу, — говорит Николай Михайлович, — а мы навстречу ждем.
— Ты откуда взялась?! Никого же не было на дороге! — удивляется папа.
— Я из-под кусточка!
— Ну, перелезай к нам.
— Нет, я уж здесь доеду, здесь хорошо.
Они еще немного пооглядывались на меня, улыбаясь и покачивая головами, и опять заговорили, но, хоть все слова были вроде русские, смысл от меня ускользал. Я только поняла, что разговор продолжается о том же: что делать, когда вот такая внезапная беда.
— «Неконт… неконтролируемый импульс», — слышала я, — «ситуация», «реакция», — и скоро перестала вслушиваться.
Мы подъезжали к совхозу. И все пространство наших волнистых, сейчас темнеющих полей убегало вдаль от меня, подымаясь плавно и незаметно к горизонту, будто огромная теплая, чуть-чуть согнутая в горстку ладонь. И мы с нашей Пчелкой, и тарантасом, и совхозом были на самой ее середке. А сверху нас заботливо прикрывала другая ладошка — небо, и было так надежно меж двух этих добрых ладоней. И как это может быть, думала я, что они разомкнутся и пропустят сюда к нам чужие, железные танки? Я думала, что это невозможно.