А потом постараюсь это исправить.
Надеюсь, она даст мне шанс.
После разговора с матерью я старался избегать Агату, но она явно стремилась к противоположному - жаждала остаться со мной наедине. И я понимал почему. Я сам этого хотел, но не мог себе позволить. Не мог позволить нам. Если я проявлю слабость, поддамся эмоциям, толкнувшим меня вчера к Агате, уже не смогу сдать назад.
Но я не должен.
И не только потому, что София просила меня об этом. Она - не единственная причина.
Теперь, когда я вынужденно встал на паузу, когда появилось время остановиться и подумать, врубить мозги, а не вестись на поводу у других своих органов, я не мог игнорировать тот факт, что ни я, ни Агата не были свободны.
На Толчина мне плевать. Ничего против него лично я не имею… Точнее, я ничего против него не имел бы, если бы не одна маленькая деталь - он сп… он встречается с моей девочкой.
Вот Алекса мне не чужая. И хоть мы с ней ничего друг другу не обещали и в вечной любви не клялись, я не могу поступить с ней как последняя сволочь. Не могу просто выпнуть из своей жизни, перевернуть страницу и начать с Агатой с чистого листа.
Или могу?
Тогда на палубе Агата застала меня врасплох, и я был чрезмерно груб с ней. Необоснованно. Недопустимо. Непростительно.
Я не был готов к разговору и, защищая свою мать, сорвался на ней. Опять.
Если память не подставляет, и считать я не разучился, то это уже в третий раз.
Мама подозрительно часто встает между мной и Агатой.
Дело, конечно, не в матери, но кто-то, зацикленный на знаках и сигналах, наверное, задумался бы.
Кто-то. Не я.
В “моем” городе я пожалел, что заключил эту сделку с Софией. После Монако смотреть на то, как Толчин держит Агату за руку, обнимает за талию, хозяйским жестом притягивает к себе и целует в волосы или другими какими способами нагло демонстрирует свое право на нее, еще невыносимее. Я одергивал себя, запрещал смотреть в их сторону, но уже через минуту взгляд возвращался, как примагниченный.
Приговоренный.
Но приговорил я себя сам. Когда в ответ на ее обвинение повел себя как полный мудак.
Что за хрень тогда случилось со мной? Почему в ответ на ее обвинение я просто не сказал правду? Которую было так легко проверить и доказать, хоть мама уже улетела.
Что заставило меня, вместо того, чтобы всё объяснить и уладить нелепейшее недоразумение, сказать ей всё то дерьмо, что я в итоге сказал? Откуда взялось это желание съязвить, ударить побольнее? Она так уж сильно меня задела? Ну ладно, конечно, задела. Но всё равно моя реакция была необъяснимой.
Я не мог найти для нее оснований ни тогда, ни сейчас.