– О… – она с удовольствием вдыхает пар, идущий от лапши, – как вкусно…
Начинает есть и спохватывается:
– А ты?
– Я не хочу пока, – отвечаю спокойно и отхожу в сторону нашего импровизированного стола.
Есть я хочу зверски, но лапшу надо экономить. Неизвестно, сколько нам придется здесь еще просидеть.
Наире надо, она – нежная и хрупкая.
А я – переживу уж точно.
– Ная, расскажи о своей семье, – прошу ее, после того, как она заканчивает есть.
Моя жена настороженно смотрит на меня, подбирается, как кошка. Глаза на бледном лице кажутся огромными.
– Что ты хочешь узнать? – помедлив, спрашивает она.
– Все, – нарочито лениво пожимаю плечами, – чем занимается твой отец, мать? На каком факультете ты училась? Почему?
– Слушай, Азат… – она начитает отвечать медленно и раздумчиво, – я не хочу опять возвращаться… Ты же не собираешься меня… Отпускать?
Она с ума сошла? После всего, что тут было у нас, она про «отпускать»?
Ярость топит сильно и неконтролируемо.
Как она вообще про это может говорить? Как она…
Да она же теперь – моя! Совершенно моя! Как можно этого не понимать? Их там, в Европе, что, совершенно ничему не учат?
Видно, мой взгляд выдает мое внутреннее состояние, потому что Наира пугается, бледнеет и отшатывается от меня, боязливо поджимая голые ноги под себя.
Я смотрю на мелькнувшие из-под подола круглые коленки, потом перевожу взгляд на тонкие пальцы, сжимающие ворот платья… Она тяжело сглатывает, и теперь все мое внимание на хрупком горле.
И выше – на пухлых, зацелованных губах.
Она сейчас настолько моя, что удивительно, как вообще ей в голову приходят настолько идиотские мысли.
– Послушай, – торопливо начинает шептать моя, моя! жена, – послушай… Я не то хотела… Понимаешь, я просто не могу вот так… Я же… Я учиться хотела… И работать… У себя, в Стокгольме…
– Ты – моя жена, – с расстановкой, сдерживаясь из последних сил, говорю я, и кто бы знал, насколько мне сейчас непросто! Насколько хочется просто опять опрокинуть ее на этот топчан и силой выбить, вылюбить из головы всю эту европейскую дурь! Глупая женщина просто не понимает ничего! А я ведь был с ней добр! Внимателен! Я ее… Ай, шайтан… Я ее…
Опускаю взгляд в каменный пол, сжимаю руки в кулаки. Неосознанно.
Призываю спокойствие к себе.
Угомонись, Азат, угомонись. Отец всегда корил тебя за излишнюю вспыльчивость, за то, что не мог себя контролировать, срывался, взрывался…
Мне пришлось экстренно повзрослеть после его гибели. Экстренно встать во главе семьи, предпринять действия, чтоб отвадить от нее хищников. Я сумел это сделать, несмотря на молодость!