— Ты там не быкуй, — говорит Демьян на прощание, и я понимаю, что он знает. Или догадывается.
— Не буду, — обещаю, жму руку и иду на регистрацию.
Я не обманул Демьяна, потому что не собираюсь ничего рушить. Не собираюсь банкротить компанию и оставлять людей на улице. Не собираюсь даже ни с кем воевать. Я иду забрать свое.
— Доминика, почему дети еще не одеты? — Алекс с недовольным лицом выходит из гардеробной с галстуком в руке. — Помоги мне, пожалуйста.
— Ты хотел, чтобы они прилично выглядели, — стараюсь не спорить, беру галстук и начинаю вязать аккуратный узел, — а если я одену их раньше, они успеют вымазаться.
Алекс и сам умеет, но у меня получается лучше. Я очень хотела стать хорошей женой, и пускай у меня ничего не вышло, я стараюсь оставаться ею хотя бы внешне.
— Мы не можем опоздать, — говорит он уже спокойнее, — ты знаешь, как важна для меня эта встреча.
Я знаю. Для моего мужа уже давно бизнес стал важнее всего остального. Деньги и здесь одержали победу над чувствами, и упрекать кого-то кроме себя глупо.
…После того, как я не села в сгоревший самолет, месяц прошел как в тумане. Меня таскали на допросы, не делая никаких скидок на то, что у меня грудной ребенок. Помог тот полицейский, Демьян Морозов, который когда-то нашел Тимура под воротами детдома.
Он вытребовал для меня разрешение завозить коляску прямо в кабинет и в перерывах приносил теплый чай с бутербродами. А потом подключилась госбезопасность, и как я тогда не сошла с ума, до сих пор не понимаю.
Я узнала, что мое решение сменить имя чуть не стоило мне жизни. Меня словно поделили напополам, и одна часть осталась Доминикой Гордиевской, а вторая стала совсем другой личностью с настоящей биографией. Вероника Ланина жила в небольшом городке, ее родители погибли в ДТП, и она приехала в столицу искать способ заработать. Пока не познакомилась с Самураем.
Еще я узнала, кому Тимур возил на кладбище цветы — мне. Следователь даже фото памятника показал — Доминика Гордиевская, дата рождения, дата смерти. Тимур поставил. Красивый. И этот памятник стал для меня могильной плитой моей любви к Тиму Талеру.
Он ни разу не усомнился в том, что я была заодно с Сотниковым. Он поверил в то, что я втерлась к нему в доверие, влезла в его постель, украла из сейфа два миллиона и передала заказчикам. Он бы поверил в то, что я в него стреляла, если бы ему об этом сказали.
И главное, он меня простил. Простил и снова позволил быть рядом, как добрый хозяин прощает собаке погрызенные любимые ботинки.
Зато стоило узнать, что я — та самая Доминика, Тим Талер снова возомнил себя мстителем и схватился за автомат. Меня тошнило и трясло на допросах, я не могла говорить от шока и слез.