)
Точно нет.
И от этого рычание само по себе вырывается из глотки.
Долго не мог к ней зайти.
Сидел в машине.
Дышал. Вспоминал все то, что мне вбивали с детства о спокойствии! Остужал бурлящую кровь. Заставлял руки подчиняться приказу, а не дергаться, чтобы придушить.
А вошел, и пелена на хрен накрыла.
Опять ложь. Опять! Снова и снова это проклятое вранье! Эти глаза, что так умело притворяются! Так умеют играть то, что ей нужно! Эту проклятую любовь!
И ведь знал! Знал всегда, что ее на свете не бывает!
Разве пример с Наиной и отцом меня этому не научил, пока еще был подростком? Прекрасно дал увидеть, чего стоит бабья продажная сущность! И как она способна своим лукавством свести с ума даже такого стального и непробиваемого, как отец!
Врала, а в глазах все та же любовь плещеться. Та, которой нет. И не было в помине!
Даже страх, проклятая лгунья, сумела за этой игрой спрятать!
Слишком уверена в себе? В своей власти надо мной?
Но ни хера! Нет. Нет больше у тебя никакой власти! Ты просто маленькая. Продажная дрянь!
Поднялся наверх, к себе. И хохотал во все горло. Опрокидывая внутрь новую и новую бутылку виски. Расхаживая по комнате, как дикий раненый зверь.
Одуревший от боли. А, значит, способный только на одно. Убивать. Крушить. Растерзать и разложить на косточки!
Блядь, я бы даже понял, — осознаю, отшвыривая в стену новую опустевшую бутылку.
Ведь самое дикое. Самое дурное.
Что я бы понял ее!
Выживала девочка. Как могла выживала.
Да, сестра курвой оказалась. Спасала никчемные, ни хрена не стоящие жизни дрянной семейки! Да и свою, чего уж, таить, под шумок.
Не готова она была стать выкупом. Принять свою будущую участь. Спасала как могла.
Нашла единственный способ. Лукавый. Женский.
Нежностью. Слабостью. Глазищами и красотой своей запредельной меня смягчить.
Ненавижу. Ненавижу, когда собой. Телом, душой, словом, — какая на хрен, разница, чем торгуют.
Ненавижу и презираю. Только сапогом по таким и пройтись.
Но, блядь. Вот сейчас отчетливо. Очень ясно понимаю.
Я бы простил. И, блядь, даже прощу!
Если. Она. Скажет мне правду!
И кулаки сжимаются. И не орать, вопить. Выть хочется!
Я же блядь, не люблю ее. Даже больше, чем дышу. Неееет! Она важнее крови для меня. Важнее воздуха. Она, блядь, все! Коджа, внутренности, вены. Все, на хрен!
Признается, что врала, — и, блядь, я же тут же подохну!
Захлебнусь собственными кишками. Всем, что тут же во мне истлеет и начнет мертвечиной тхнуть.
Захлебнусь.
Истеку на хрен, кровью.
Но обманываться ради подобия жизни не по мне! Лучше пусть так. Резким. Мощным ударом.