— Десятки Белгородских ратников — бейте по тем, кто поднимается наверх! Остальные — добиваем всадников!
И вновь летят стрелы в обе стороны… А указательные и большой палец правой руки уже онемели от напряжения; все сильнее болят при каждом натяжении тетивы мышцы… Пот заливает и раздражает глаза, и каждый раз хватаясь за стрелу, я в ярости скалюсь от боли — и ненависти к пришедшему на Русь врагу, что все никак не желает умереть или же бежать… Сражаюсь словно заведенный, будто какой автомат: достал стрелу, наложил на тетиву, натянул — спустил хвостовик. И снова достал стрелу…
В грудь что-то тяжело ударило — и осознал я себя лежащим на снегу. Всего мгновение не понимаю, что произошло — но потом приходит осознание случившегося… В ужасе скосив глаза вниз, я замечаю торчащее из тулупа древко стрелы — и онемев от ужаса, бешено хватаюсь за него руками, ожидая, что овчина под ними окажется мокрой от крови… Однако с удивлением и одновременно радостью осознаю, что вражеский срезень лишь рассек одежду, однако кольчуги взять не смог, инерцией удара опрокинув меня на снег…
А всего секундой спустя бросившийся ко мне десятник Петр, увидев, что я не ранен, помог встать и радостно произнес:
— Бегут, бегут вороги!
И действительно, потеряв еще десяток конных стрелков и не менее двух десятков тех, кто пытался подняться на высокий берег, да так и остался лежать в сугробах, мокша, наконец, не выдержала обстрела! Оставшиеся пешцы принялись спешно скатываться вниз, в то время как всадники подвели соратникам лошадей, продолжая стрелять для острастки, обернувшись назад. Я же зычно воскликнул, стараясь, чтобы меня услышала вся сотня:
— Бросьте их! Пусть бегут к своим!
И уже тише, себе под нос:
— Оправдываясь за бегство, наверняка ведь станут клясться, что нас было не меньше тысячи…
Хрипло дышат вои, бегущие на лыжах, да поочередно тянущие за собой волокуши с ранеными. Из двенадцати человек, правда, только семеро получили ранения в ноги или потеряли слишком много крови, чтобы перестать двигаться самостоятельно. Но и этих семерых тащить ой как тяжело! Ведь чтобы не терять в скорости движения, каждого «подранка» тянут сразу четверо дружинников, неминуемо быстро устающих. И хоть мы и тренировались бежать на лыжах с палками с первого же дня устоявшегося снега, да все одно тяжко после боя, с волокушами, да поминутно оглядываясь назад, ожидая преследования!
Ох, и надолго же я запомню эти три версты…
Лишь когда вдалеке показалась пока еще смутно различимая преграда из рогаток, я облегченно выдохнул. Успели! Хоть и не верилось, что мокша вернется как только мы покинем свою позицию, или, что темник, получив известие о засаде, тут же бросит нам в погоню сильный отряд — и все же гнали мы изо всех сил, будто поганые действительно на плечах висят! Но обошлось. Все-таки и рогатки мы старались делать из прочных, крепких стволов молодых деревьев, что не разрубишь с двух ударов, и татары наверняка ведь должны были переполошиться, получив известия о «многочисленном» противнике… Глупо на их месте было бросаться в драку без подготовки и разведки, очертя голову.