А ведь на маньяков-то часто никто и не думает, что они маньяки. Ходят по земле такие милые обычные люди, работают, семьи содержат, кошек с собачками, возятся с незнакомыми девицами, а по пятницам душат ни в чём не повинных жертв колготками в тёмном переходе, потому что соседка тётя Люся сорок лет назад в детстве этими колготками по попе шлёпнула…
— Я тебе докажу, — повторил Март с какой-то печалью в голосе и неожиданно схватил меня за запястье, потянул к себе. Я хотела заорать, но крик буквально застрял в горле.
Нельзя шуметь.
Нельзя привлекать к нам излишнее внимание!
— Не бойся, — сказал Март. — Не бойся, это не больно. И недолго.
Ненавижу, когда так говорят! Хуже этого только «успокойся» и «не переживай».
Мы стояли теперь близко-близко, и я чувствовала исходящий от Марта сладковатый, даже приторный ягодный запах.
Наверное, он тоже пьян, и даже гораздо больше, чем я. Я знала, что так бывает, когда человека не сразу выдают шатающиеся движения или спутанная речь, а только эта острая, отчаянная сумасшедшинка в глазах, эта улыбка…
Где я уже могла видеть подобное?
Отец, вот где. Отец, когда я была ещё совсем-совсем маленькой, три года, или четыре, или пять… Он приходил с работы, очень поздно, обычно я уже спала, но иногда мы всё же пересекались в коридоре или комнате, и тогда он опускался передо мной на корточки, и я замирала, как суслик перед удавом, глядя в его зелёные, в задорную коричневую крапинку глаза.
Вот и сейчас замерла.
Я чувствовала злой колючий холод и давление металла на своих предплечьях, чувствовала кровь, тёплую, влажную, но не могла пошевелиться, сопротивляться — тоже не могла. Единственное, на что меня хватило — опустить вниз глаза и увидеть вспухшие крестообразные надрезы на моих руках — и его. Наша кровь, показавшаяся мне чёрной в сгущающейся ночной тьме, вытекала из ран, смешивалась — но не капала на деревянный дощатый пол, а будто таяла с лёгким серебристым дымком.
Март обнял меня одной рукой, той, что без кинжала, за спину, я чувствовала ледяное прикосновение его губ к шее, слышала, как он шепчет какие-то непонятные слова, в которых было слишком много шипящих и слишком мало гласных, и меня трясло так, словно земля вот-вот должна была разверзнуться и навсегда поглотить нас обоих и весь этот проклятый мир заодно.
Глава 23.
Назад я иду, шатаясь, а Март придерживает меня за локоть. От предчувствия беды, осознания того, что он сделал со мной что-то неправильное, что-то противоестественное и нечто фатально-непоправимое, кружится голова и всё, недавно выпитое и съеденное, просится наружу, настойчиво требует выхода из организма. Язык онемел, и если бы я ни была уверена в том, что головой не ударялась, запросто поставила бы себе диагноз "сотрясение головного мозга".