— Дай Бог успеем, — и немолодые уже люди, сидевшие в несущейся по дороге карете, перекрестились. После недолгого молчания Брылкин снова заговорил. — А что де Василий Никитич, успел ли ты вручить Дондук-Даши бумаги на признание его наместником Калмыцкого ханства?
— Вручил, — кивнул Татищев. — Незадолго до того, как в Петербург по приглашению Петра Федоровича приехал. И сына его старшего, как положено, на воспитание забрал. Неспокойно мне только. Ассарай хилый мальчонка больно, вся зараза к нему так и липнет, а в Астрахани сам знаешь, Иван Онуфриевич, чем только не болеют. Как бы опять волнения среди калмыков не начались. Там ещё Джан воду все мутит. С Асланбеком связь держит, все норовит брата с мужем свести, чтобы на татар они пошли.
— А что же в этом плохого? — Брылкин удивленно посмотрел на Татищева. — Все одно Крым надо забирать под свою руку, да и Кубань тоже.
— Плохо во всем этом то, что не смогли мы Кабарду в свое время от крымчаков защитить, — Татищев передернулся. — А договор от 1739? Нам наш же Азов вернули, без права строить крепости в преазовье! Только за это австриякам надо было шиш показать. Да что уж теперь кулаками махать, — он махнул рукой. — Миних тоже хорош, как телок повелся. Тьфу. Такого постыдного договора мы еще ни разу в жизни не заключали. А сейчас этот напыщенный хлыщ Бестужев пытается Елизавету Петровну в какую-то авантюру втянуть с иноземцами.
— Не горячись, Василий Никитич, лучше объясни мне человеку столичному, что плохого в том, ежели Асланбек с Дондук-Даши пойдут на кубанских татар?
— Да берега они путают, — Татищев снова поморщился. — Там же и наши крепости по пути будут стоять. Как сделать так, чтобы они не заигрались и нас не пожгли, вот в чем вся соль.
— Поди не заиграются, — обер-прокурор откинулся на спинку и, подложив под голову парик, закрыл глаза. — А там что-нибудь придумают.
***
— Алексей Иванович, я прошение в Сенат подал, чтобы твою Челябинскую крепость сделали главным центром Исетской провинции, да ярморочным центром тоже, — Иван Иванович Неплюев, бывший проездом в Уфе и заставший здесь весьма уважаемого им Тевкелева, поднял бокал и посмотрел на переливающееся в нем вино сквозь свет свечи, в стоящем неподалеку канделябре.
— Достойное дело, — никто никогда не спутал бы полковника Тевкелева со славянином. Его внешность носила настолько выраженные татарские черты, что расшитый камзол смотрелся на нем чужеродно. — А ты говорил, Иван Иванович, будто не выйдет из этого ничего путного. А ты все никак мечтаешь в провинции заводов открыть плавильных?