Корфа арестовали в самом центре Столицы в тот момент, когда Мик знакомил своего заокеанского кузена со знаменитой барахолкой на не менее известной площади, почти там же, где некоторое время назад Фрол участвовал в осаде серого здания госбезопасности. У барона попросили прикурить, и на руках, подносивших спичку, мгновенно клацнули наручники. Мик не остался в стороне, но один из людей в штатском сунул ему под нос красное удостоверение, и полковника втолкнули в поджидавшую легковушку.
Михаил Корф знал о «чека» немало. Вместе с другими он вскрывал в освобожденных городах забитые трупами подвалы, узнавая подчас то, что еще недавно было его друзьями и боевыми товарищами. Когда люди в кожанках попадались полковнику в руки, он ставил их к стенке без малейших колебаний. Поэтому менее всего в жизни (как в той, уже далекой, так и в нынешней, непонятной) барону хотелось оказаться на Лубянке. Впрочем, к этому Корф был готов. Красной сволочи он положил немало, поэтому счет все равно будет в его пользу.
В машине Корфа первым делом обыскали, забрали револьвер и две запасные пачки патронов, после чего некто в аккуратно выглаженном костюме прочел грамотку с упоминанием «Корфа Михаила Модестовича, 1891 года рождения».
– Вы поняли? – переспросил гэбист, заметив, что барон смотрит куда-то в сторону. – Гражданин Корф…
– Попался бы ты мне раньше, комиссарская шкура… – мечтательно произнес полковник и прикрыл глаза.
В ответ он ждал чего угодно – хотя бы удара в лицо, но внезапно люди в штатском рассмеялись. Корф удивленно открыл глаза и сообразил, что смеются не над ним, а над «шкурой». Гэбист – молодой плечистый парень – обиженно засопел и спрятал грамотку в большую черную папку.
– Господин полковник, – обратился к Корфу гэбист постарше. – Если вы дадите честное слово не сопротивляться, мы снимем с вас наручники.
Честного слова барону давать не хотелось, но наручники жали страшно, и он, промолчав, все же протянул вперед руки. Гэбисты переглянулись, старший кивнул, и один из подчиненных снял железки. Корф скрестил руки на груди и вновь закрыл глаза.
– Господин полковник! – неожиданно раздался голос «комиссарской шкуры». – Вы меня оскорбили! Немедленно извинитесь!
– Лейтенант! – прервал старший, но «шкура» не успокаивался:
– Я не комиссар! Мой прадед… у Врангеля… Потом на Соловках сгинул…