– Других будешь грабить. Не утерпишь.
– Не буду. Стану охотой жить, по зимовьям боле не пойду ночами…
– Днями будешь ходить?
– Тьфу! Неужто не веришь? Отпусти – в ноги поклонюсь.
Никифор остановил упряжку, обернулся к Лаврушке, посмотрел ему в глаза испытующе, поиграл желваками, вздохнул:
– Ладно. Жаль мне тебя. Иди с богом. Только помни: придешь к нам с воровством али с местью – не сносить тебе головы. Двинской народ добрый до поры до времени. Разозлишь его – берегись! У тя изба тоже не каменная. Запластаетnote 39 – будь здоров!
– Спаси тя Христос. Век буду помнить, – лепетал Лаврушка.
Никифор, вынув нож, перерезал веревку у рук, а ту, которой были связаны ноги, по-хозяйски смотал и спрятал.
– Иди да помни!
– Помню, холмогорец! Век не забуду твою доброту, – в голосе Лаврушки была неподдельная искренность. Он даже прослезился на радостях. – Прощевай!
– Прощай. Тут недалеко. Сам добежишь. А я в обрат. Самоед оленей ждет.
Лаврушка долго махал Никифору вслед, а когда тот отъехал на порядочное расстояние, вспомнил о побоях, в сердцах сплюнул и погрозил в сторону упряжки кулаком.
Вернувшись в зимовье, Никифор вошел в избу. На скуластом смуглом лице
– выражение растерянности. Он хмуро снял шапку и хлопнул ею о пол:
– Судите меня, братцы! Отпустил я этого лиходея.
Аверьян насупился.
– Пожалел?
– Пожалел. Но не в жалости одной дело…
– Ну, говори, в чем дело?
– Мы тут одни в чужом месте. А ну, как дружки его будут мстить? Пожгут и зимовье и коч – на чем домой пойдем? Разве будешь все время караулить на улице? Да и напасть могут большой шайкой. Нам не осилить… Вот и отпустил. Он клялся-божился зла нам не чинить…
Аверьян подумал и смягчился.
– В этом, пожалуй, есть резон. Мы хоть и не робкого десятка, а все же… Места чужедальние, друзей у нас нету, а недругов полно. Может, так и лучше. Шут с ним. Не кручинься, Никифор.
Тосана заявил о себе:
– Говоришь, друзей нет? А я кто вам? Разве не друг? Отпустил Лаврушку
– не жалей. Я еще с ним поговорю. Меня он послушает. У нас с ним торговые дела. Ему без меня не обойтись.
– Ну ладно. За дружбу твою, Тосана, спасибо, – Аверьян крепко пожал руку ненцу.
Потом Аверьян стал расспрашивать Тосану, нельзя ли у местных охотников купить меха на деньги либо в обмен на товары. Тосана ответил:
– Ясак пока не собирали – нельзя… Но если подумать, может, и можно. Давай я подумаю, через три дня тебе ответ дам. Кое-кого, может, повидаю.
Когда Тосана собрался домой, Аверьян подарил ему новый запасный топор. В благодарность за спасение сына.
Гурий все думал об Еване: стал бы на лыжи и помчался к ней в чум.