— Душа страждет.
— Хасан — мастер. Может, водочки, кровь разогнать?
— Можно.
— Стакан?
— Половину.
— Хасан, отнеси.
Хасан — сухощавый, чуть раскосый мужик, а вот сколько лет ему — двадцать пять или тридцать девять, — не угадать. Тип такой.
— И руки ему развяжи. Дурить не будешь?
— Не буду.
Водку выпиваю в два глотка.
— Закусишь?
— Нет. Сигарету.
. Хасан передает пачку и зажигалку. Закуриваю. Ларсен поднимает кружку в руке, отхлебывает:
— Со знакомством, Дронов Олег Владимирович. Называй меня Володей. Он кивает на кружку:
— Чайку?
— Да. Покрепче.
— Хасан, чифирьку сообрази гостю. Он дождался, пока принесли кружку, я отхлебнул, закурил сигарету.
— Ну что, поговорим? — Взгляд его по-прежнему тяжел и очень спокоен.
— Поговорим.
— Ты кончил Ральфа?
— Нет.
Сидящий рядом с Ларсеном молодой человек атлетического сложения, в прекрасном костюме, при галстуке хмыкает. При этом лицо его бесстрастно, темные, почти черные глаза умны и равнодушны. Столовым ножом он методично очищает яблоко и кусочек за кусочком отправляет в рот.
— Ты хотел сказать? — обращается к нему Ларсен.
— В желудке у Ральфа был портвейн, на бутылке в машине — его «пальчики». — Молодец кивает на меня.
— Я захватил бы бутылку. На пистолете «пальчики» были?
— На пистолете — нет. А откуда ты знаешь про пистолет?
— Длинная история.
— А мы никуда не спешим, — говорит Ларсен. — Рассказывай.
— Он расска-а-ажет…
— Бест… — роняет Володя-Ларсен, и молодец заткнулся.
А я, прихлебывая чифирек, излагаю свою версию событий. Начиная со встречи на пляже и поездки в «росинанте». Естественно, о милых попутчицах умалчиваю, полагая, что это мое личное, глубоко интимное дело. Похоже, особого доверия я пока не вызвал, несмотря на большое личное обаяние. Когда начинаю рассказывать о подслушанном милицейском радио, молодец снова хмыкает; .
— Так-таки сразу и словил?
— Не сразу. Сначала прослушал «Любэ», про поимку банды и главаря.
— Ты знаешь, на каких частотах работает ментовская рация, а на каких — приемник?
— Без понятия.
О том, что ручку настройки крутила Леночка, я молчу. Надеюсь, она все еще мирно спит в «уазике».
— Так машина тоже не моя. Может, Ральфова, может, чья еще, и что за усовершенствования могли всобачить в приемник — вопрос не ко мне.
— Ральф, он технику любил. Лелеял, — подает голос третья персона за столом, этакий худенький благообразный старичок — «Божий одуванчик», чистенький, в черном поношенном костюмчике. Если бы свет был поярче, его полированная лысина в венчике седых волос наверняка пускала бы зайчиков.
Так что — Три Карты в сборе. Как там у Александра Сергеевича? Дама, семерка. Туз. Ну «туз», судя по всему, Ларсен. Старичок — тот непонятная карта, может, и «джокер», а может, и король шахматный. Или тоже туз, но в рукаве.