Сначала он ступил в подземелье одной ногой, потом вошел в него совсем, а теперь его несло куда-то вниз, тащило невидимым течением, разрывало на части; иногда он пытался оглянуться, но кругом было пусто, темно, и он уже не знал, где начало пути и где конец.
Но сегодня он проснулся с иным чувством: ему вдруг пришла в голову мысль, немного его расшевелившая.
Превозмогая тяжесть в теле и головную боль, Джек спустился вниз. Он подошел к Оливии.
— Привет! Мы, кажется, не договорили вчера! Ты сердишься?
— На вас? Нет. Это вы, должно быть, рассердились. Я не хотела отвечать так, просто в самом деле, знаете ли, не люблю, когда на меня пристально смотрят. Хотите, расскажу, почему?
Джек улыбнулся. Ему доставляло удовольствие смотреть на эту девушку, юную и хорошенькую, с таким серьезным личиком и длинным разрезом зеленых глаз под черными бровями.
— Я вижу, мы с тобой оба сегодня в неплохом настроении. Расскажи!
Девушка внимательно глядела на него.
— Вам что-нибудь налить?
— Нет. Я просто посижу тут и послушаю тебя.
— Хорошо, — ответила Оливия. — Слушайте. Когда я была маленькая, то однажды шла домой по лесной тропинке, а из кустов вдруг вышел волк, настоящий волк. Он не подошел ко мне, а остановился в нескольких шагах и стал смотреть на меня. Я очень испугалась и побежала, потом остановилась, когда уже не было сил, оглянулась и увидела, что волк тут, опять смотрит прямо мне в глаза. Я плакала, топала ногами, и он не двигался. Так мы и шли по деревне. Если я бежала, бежал и он, но стоило мне остановиться, он останавливался тоже. Он не напал на меня, только глядел так странно… И глаза у него были, — она взглянула на Джека, — вот такие же непонятные, как у вас. Я не знала, что он хочет сделать, но чувствовала страх. И потом я долго болела, — добавила она.
— Я кажусь тебе дурным человеком?
— Я не знаю вас. Просто рассказала, что чувствую. Он задумался.
— В чем-то ты права. Послушай, Оливия, я спрошу у тебя важную вещь: как считаешь, может человек в моем возрасте изменить свою жизнь, исправить ее, а?
— А сколько вам лет?
— Думаю, еше нет тридцати.
Оливии было двадцать. Она подумала немного, больше о том, какой ответ устроит его, чем о том, как бывает на самом деле, и ответила:
— Конечно. Это ж всего треть жизни, все еще может измениться. А вы считаете, в вашей жизни произошло что-то непоправимое?
— Да, пожалуй. Я потерял единственного близкого человека, и во многом по своей вине.
Его взгляд как-то странно обнажился, словно невидимая нить протянулась далеко в прошлое, будто что-то вернулось назад.