Мы вчетвером сели за стол, в центре которого стояло блюдо с горячими, только что из духовки, булочками, и начали обсуждать нашу стратегию.
— Не нравится мне это, — пробурчал Эл с полным ртом. Я закатила глаза. Брат упорно настаивал на том, чтобы позвонить в полицию и предоставить решать проблему профессионалам.
— Эл, мы не в Филадельфии, и речь не о каком-то громком политическом скандале. Подумаешь, на гоночном треке местного значения всего-навсего убили стриптизершу… У местной полиции слишком мало людей, чтобы заняться…
— Что-о? — взорвался Эл. — Заняться этим делом вплотную, как это делаешь ты?
— Вот именно, — подтвердила я, но брат знал, что я блефую.
— Альфонсо! — крикнула мама. — Уж не хочешь ли ты сказать, что не можешь помочь Кьяре? Ведь ты не отвернешься от родной сестры из солидарности с полицейскими, которые даже не из твоего управления?
Ма покачала головой, но не так, как качают протестанты, а как это делают католики, как бы подразумевая: “Ага! Ты бросил родного отца и братьев, отказался от семейной профессии и вместо того, чтобы идти в пожарные, пошел служить в полицию! Да кто они такие, эти копы? Может, служба в полиции — это новый религиозный культ? ”
Эл даже головы не поднял, в этом не было нужды: он и так почувствовал, что мама качает головой. Католическое качание головой — это внутренняя дрожь, которую ты ощущаешь в глубине своей грешной души.
— Не надо, мама, — предостерег он. — Полицейская солидарность тут ни при чем. Вопрос в том, кто способен больше сделать.
Мама снова покачала головой.
— Какой-то хулиган ночью напал на твою сестру, — начала она. — Тот же тип убил ее подругу. Насколько я могу судить, это дело стало нашим личным. Может, пора позвонить отцу? Может, я должна ему все рассказать? Ты хочешь, чтобы он узнал, что его сын отворачивается от семьи?
“Снова” — это слово осталось непроизнесенным, но висело в воздухе. “Ты снова нас бросаешь? ”
Эл вздохнул, сопротивляться подобному ватиканскому обращению ему было не под силу.
— Ладно, ладно, мама.
Он потянулся за следующей булочкой, но мама шлепнула его по руке.
— Вот, — она взяла с блюда самую большую булку с самым толстым слоем глазури, — эта лучше.
Рейдин подалась вперед и посмотрела маме в глаза.
— Я вижу, с вами можно пойти в разведку! У меня есть план.
Ма улыбнулась Рейдин, может, она не поняла, что та чокнутая? Может, по ее представлениям, надеть в ясный день шляпу-дождевик и носить с собой дробовик означало просто хорошо одеваться?
— Мы отправимся на гоночный трек и проведем небольшое расследование на месте!