На стук нам никто не открывает. И мы стучим снова, уже сильнее и требовательнее. Звонка мы в темноте так и не нашли.
- Ну, чего расстучались-то? - раздается за дверью суровый старушечий голос. - Чай, не в казенку стучитесь, а в дом к людям. Чтоб вам кулаки обломать, ироды! Кого надо, спрашиваю?
- Федора, - громко говорит Гриша. - Откройте, мамаша.
- Ну да. Конечно. Каждому открой. Нет его!
- Все равно откройте, мамаша. Нам с вами поговорить надо.
- Это кто же вы такие будете, чтоб со мной разговаривать?
Старуха упорно не желает открывать дверь. Но у Гриши ангельское терпение.
- С работы мы, - говорит он миролюбиво. - Из комитета.
- Какого еще комитета?.. - ворчит старуха.
Но, видимо, эта солидная рекомендация на нее действует. За дверью гремит засов, щелкает один замок, потом второй, и дверь наконец приоткрывается.
На пороге стоит низенькая толстая старуха в драной меховой жилетке, из-под темного платка выбиваются седые волосы, круглое лицо удивительно тугое и гладкое, сливой висит красный склеротичный нос.
- Тише галдите-то, - сердито предупреждает она. - Дитев только-только уложили.
- Ладно, ладно, не разбудим, - успокоительно отвечает Гриша. - Сами вот вы только...
- А ты не указывай. Я, чай, у себя дома, - обрывает его старуха.
Мы оказываемся в маленькой, тесной передней. Я чуть не задеваю головой низкий, потемневший от времени, дощатый потолок. В нос бьет какой-то горько-кислый запах, не то квашеной капусты, не то соленых грибов.
Старуха указывает нам на маленькую кособокую дверку в тонкой, словно фанерной стене. Когда я эту дверку толкаю, вся стена заметно содрогается.
Мы заходим в полутемную, обшарпанную комнату с грязными обоями, с прогоревшим матерчатым абажуром, свисающим с потолка над колченогим, покрытым старой клеенкой столом. У стен стоят три или четыре таких же стула и бугристая, с пружинным матрацем допотопная тахта, истертая и засаленная.
Старуха идет вслед за нами и останавливается в дверях, исподлобья буравя нас подозрительным, неприязненным взглядом.
- Ну, и чего надо? - спрашивает она.
- Нам Федор нужен, - вступаю в разговор я.
Старуха вздергивает вверх розовый, весь в седых волосинках подбородок и со злостью смотрит на меня.
- А я говорю, нет его. Чай, не глухой?
- Где он? - не повышая голоса, снова спрашиваю я.
- Почем я знаю, - отрезает старуха. - Не докладывает он мне.
- Тогда позовите Анну Сергеевну, - все тем же тоном говорю я. Пожалуйста.
Мне кажется, старуху больше всего злит этот ровный, спокойный тон, она привыкла к крикам и ругани.