Джудит Пакхей вытерла отцу губы. Мгновение назад он повелительным жестом действующей руки потребовал пить. Минуло ровно три недели с тех пор, как сельский врач, к которому Джудит все-таки решила обратиться, сказал, что у Джедеди началась агония. Однако на сегодняшний день отец не только вырвался из лап смерти, но и заставил перенести себя в гостиную, чтобы более активно участвовать в жизни семьи.
«Главное – следить за нами, – подумала Джудит, – вот чего он добивается».
Старика пришлось привязать к креслу с помощью старых подпруг, которые Джудит удалось разыскать в сарае. Теперь он так и сидел – обложенный подушками, словно разбитый старостью тиран, медленно угасающий на своем троне. Глядя на отца, Джудит думала о дряхлых, впавших в детство патриархах, которых выводят в праздники для благословения прихожан и чьи глаза уже смотрят в вечность.
«Он должен был умереть, – мысленно повторяла она. – Любой на его месте давно бы отдал концы. Только не он… Не он».
Сколько ночей провела она у его изголовья, сидя неподвижно, до ноющей боли в затылке, до судорог в плечах. Тогда, не смея оторвать взгляда от профиля старой птицы, в дрожащем пламени свечи еще более морщинистого и изнуренного, она говорила себе: «Так все и происходит… Кажется, этот час никогда не наступит, а он – уже пробил. Сейчас я его переживаю. Мой отец умирает…»