Подобно всем детям, Джудит долго верила в бессмертие родителей. Мать угасла в больнице, куда девочку не пускали, и оттого свершившееся было для нее нереальным. Никогда она не скорбела по женщине, однажды ушедшей в никуда с матерчатой сумкой в руке, в которой лежали мыло, полотенце и ночная рубашка. И когда полтора месяца спустя Джудит смотрела, как в землю опускают гроб, ей так и не удалось представить, что внутри кто-то находится. Иллюзия, что мать просто исчезла, преследовала девочку довольно долго, и в течение двух лет она не переставала слышать ее шаги на верхнем этаже или в коридоре. Теперь все будет иначе. Она сама закроет глаза отцу.
Джудит стыдилась испытываемого в такие моменты чувства облегчения, к которому примешивалось нетерпение. Она должна была страдать, но страдание почему-то не приходило.
«У меня такое состояние духа, словно я – пассажирка в зале плохонького, выстуженного вокзала, ожидающая поезда, который должен прийти с минуты на минуту», – думала она о себе с отвращением. Долгими бессонными ночами Джудит пыталась отыскать в памяти что-нибудь радостное и веселое, связанное с детством, воспоминания, к которым был бы причастен отец. Ничего не получалось.
Чем больше Джудит старалась, тем чаще в ее сознании всплывали неприятные сцены и тревожные, оставляющие горький осадок эпизоды. Она никогда не жила в мире, не была беззаботной. Всегда начеку, в постоянной готовности получить пощечину или замечание. Она знала, что в любую минуту ее могли застать на месте преступления, а значит, нужно быть настороже, тысячу раз перепроверить каждый свой шаг в течение дня, чтобы до минимума сократить число промахов, которые Джедеди замечал с первого взгляда. Звук отцовских шагов неотделим для нее от бегущих по спине мурашек. Так было всегда.
И вот этот тиран, повелитель в выцветшем комбинезоне, деспот, в чьи ладони навечно въелся кисловатый запах рычагов стрелки, лишился в одночасье сил и неограниченной власти. На стене четко вырисовывался птичий профиль. Поверженный старостью дракон. Отныне Джудит приходилось обмывать его, как ребенка, совершать интимный туалет, что должно было вызывать в нем ужас. Он сделался ничем – кучкой смешанного с костями мяса, готовым к отправке пакетом, мешком, в котором собираются утопить котят…
Да, она пережила этот момент в пустом напряжении, не вылившемся в горе. Ждала, подстерегая мгновение, когда страдание наконец высунет нос из черноты туннеля. Ничего подобного не случилось.
«Так бывает, – говорила она себе. – Понимание придет позже».