Уже под вечер Галип позвонил тете Хале в надежде, что она знает, где Джеляль, и тетя позвала его на ужин. Он понял, что она снова перепутала их голоса и приняла его за Джеляля. Поняв, что ошиблась, тетя Хале сказала: «Все вы — мои беспутные дети, все одинаковы! Я бы и тебе позвонила». На всякий случай тетя отругала Галипа — видимо, за то, что обозналась, — а потом тоном, каким бранила обычно своего черного кота Кемюра, когда он запускал острые когти в обивку кресла, попросила его по дороге зайти в лавку Алааддина и купить корм для японских рыбок Васыфа: рыбки, видите ли, едят исключительно европейский корм, а Алааддин продает его только знакомым.
— Вы прочитали его сегодняшнюю статью? — спросил Галип.
— Чью? — уточнила тетя с грозным вызывом. — Алааддина? Нет. Мы выписываем"Миллиет", чтобы твой дядя разгадывал кроссворды, а Васыф развлекался вырезками, авовсе не для того, чтобы читать статьи Джеляля и переживать из-за того, что наш сын такнизко пал.
—Позвоните Рюйе, пригласите ее сами на вечер, — попросил Галип, — у меня не-будет времени.
—Не забудь! — сказала тетя Хале, напоминая Галипу про поручение и час ужина.Потом, словно оглашая список игроков долгожданного футбольного матча, чтобы подогреть интерес болельщиков, тетя зачитала список приглашенных на семейный ужин, который, собственно, никогда не менялся, как и меню семейных собраний: «Твоя мама,тетя Сузан, дядя Мелих, Джеляль (если объявится) и, конечно, твой отец; Кемюр, Васыфи твоя тетя Хале». Обозначая таким образом как бы две команды, она не рассмеяласьсвоим кашляющим смехом, а сказав: «Я испеку твои любимые пирожки», положилатрубку.
Дом, где в одной квартире жила тетя Хале с Васыфом и Эсмой-ханым, а в другой дядя Мелих с Сузан (а раньше и с Рюйей), находился, по их мнению, на окраине Нишанташи. Вообще-то от полицейского участка, от лавки Алааддина и главного проспекта до этого места было пять минут хода-всего-то спуститься вниз через три улицы, поэтому другие никогда бы не назвали это место окраиной, но родственники Галипа не находили ничего привлекательного в этой мощеной улице, на которой они поселились, перевезя домашний скарб через глинистые пустыри и вскопанные огороды; не было ничего интересного и на соседних улицах, поэтому они считали, что это место никак нельзя было назвать центром Нишанташи. Вынужденные продать квартиры в доме Шехрикальп на главном проспекте, который представлялся им центром не только их географического, но и духовного мира, и переселиться в этот старый дом, они со всей остротой осознали, что, покинув дом, «господствовавший над всем Нишанташи» (выражение тети Хале), будут жить в снятых квартирах, где прежде уже кто-то жил, и стали часто повторять слово «окраина», не упуская случая обвинить друг друга в несчастье, свалившемся на их головы, и несколько преувеличивая свое горе. В день переезда из дома Шехрикальп на окраину, за три года до смерти, Мехмет Сабит-бей (Дедушка) уселся в новой квартире в низкое одноногое кресло, поставленное немножко иначе по отношению к окну, выходящему на улицу, и по-прежнему (как в старом доме) по отношению к массивной тумбе под радиоприемником; наблюдая, за тощей — кожа да кости — лошадью, перевозившей в тот день их вещи, сказал: «Ну что ж, пересаживаемся с лошади на ишака!» — и включил приемник, на котором уже возлежала на вязаной, ручной работы, салфетке игрушечная собака.