Стряхивала пепел время от времени
А потом выкинула
Чуть погодя потянулась за другой
Расколотая
Раздроблённая
Разорванная душа
Распалась
Я нарисовал карту дорог чтобы вернуться домой
И выбросил
Вот и я
В непонятном времени
В шатком месте
И это нормально
Не как-нибудь
А нормально
Этот путь не таков как он есть
Так тут ездят
…
Я был в мужском туалете на такой здоровенной автостоянке, где можно заправиться, отдохнуть и пожрать. У писсуара увидел шесть мужиков: они расстегнули ширинки и вытащили свои хуи почти синхронно. Выглядело потрясающе – словно расстрел или некий секретный ритуал масонского рукопожатия. Мужчины в мужском туалете ведут себя по-особому. Они много не говорят, но если говорят, то громоподобно, словно желают сказать: «Эй, я не боюсь разговаривать в мужском туалете!» Они ведут себя в мужском туалете очень по-мужски, чтобы никто не подумал, что они пидарасы. Здесь нет слабаков! Мы в мужском туалете. В наших руках хуи. Мы ссым по-своему! Да! Мужчина под башмаком своей жены или подружки, попадая в мужской туалет, становится ходячим принципом маскулинности. Это временный клуб, где мужчины, объединённые нуждой помочиться, суть мужчины.
…
Я посыпал солью большого слизняка. Слизняк корчился и извивался. Слизняк пытался удрать от меня и от моей жгучей соли. Слизняк не издавал никаких звуков. Уверен, если бы меня вывернули наизнанку и обмакнули в соль, я бы заорал. Я помню, как слизняк блестел и пульсировал, пока я посыпал его солью. Помню, как он старался уползти, выпуская слегка пузырящуюся жёлто-зелёную слизь в огромных количествах. Моё восхищение сменилось отвращением, когда слизняк стал корчиться и метаться из стороны в сторону, выделяя ещё больше жёлто-зелёной слизи, стараясь справиться с солью. Борьбу он проигрывал: как только ему удавалось стереть с себя немного соли, я просто снова заносил над ним солонку, и игра начиналась сначала. В конце концов это мне наскучило, и я оставил слизняка извиваться, стараясь освободиться от соляной ванны, которая в конечном счёте должна была его иссушить. Потом я представил себе, что моё тело – сплошной язык, и что меня погрузили в соль.
…
Я дома. Улицы лгут, тротуары лгут. Можешь попытаться их понять, но вряд ли это тебе удастся. Летние вечера горят и плавятся, и ночи мерцают, но они лгут. Внизу, под улицами, река ползёт змеёй. Она движется вкрадчиво, волнообразно, с разрушительной мускульной силой. Она заливает тебя и топит, сбивает с толку и душит, и манит, и говорит: «Приди ко мне, останься со мной», – и она лжёт.