– А живу за новым Успенским храмом, всякий покажет, - очень довольный тем, что всякое слово записывается, рассказывал старичок. - Оттуда идти к Дербеневской набережной, все вправо забирая, и будет тебе примета - забор с красным крестом, что от чумы остался. И там, еще направо поворотя, тут же за домишком нашего пономаря мой будет…
– Какого черта! - вдруг воскликнул Федька. - Тут же все цело!
Он показал старичку шнурование.
Федька имел в виду - если с Саши одежду сдирали силком, то и шнурки, и дырочки для них должны были пострадать. Старичок его понял, но имел свой домысел - начал толковать, что достаточно задрать девке подол, и он сам еще не позабыл, как это делается. Федька слушал сие рассуждение, чувствуя, что сходит с ума, еле сообразил - старичок-то не знает, что платье было на лице мужеска полу!
Выходит, Коробов сам снял с себя юбки. С одной стороны, оно и понятно - сколько же можно в женском платье гулять? С другой - почему оставил казенное имущество на берегу Москвы-реки, сложивши, дабы не помялось? В самом деле, что ли, топиться пошел, как предположил шустрый старичок? И куда после того в одних подштанниках направился? Или кто-то его снабдил мужским нарядом?
Потом, вспомнив поучения Шварца, Федька стал сводить концы с концами по части сроков. Без опытного канцеляриста бы не справился. Получилось, что старичок нашел платье на третий день после того, как карета с амурами увезла Сашу, а принес его тоже с немалым опозданием - дня три собирался навестить кума в Зарядье.
Все сходилось - Саша как раз и отсутствовал шесть дней.
Доложили Архарову. Показали платье.
– Мать честная, Богородица лесная… - пробормотал Архаров. - Ну и запутанное дело… Федя! Завтра с утра займешься. Поедешь, поглядишь, что там хорошего на берегу. Позор - народу на Лубянке прорва, своего же человека чуть ли не неделю сыскать не можем! Бить вас некому!
После такого вразумления оставалось только выскочить из кабинета.
Потому что как раз было, кому бить. Вот уж и кулаки должным образом сжимаются.
Архаров легко освоился в новой должности. Многое в ней ему нравилось, например - отсутствие иного начальства над головой, кроме князя Волконского. Он умел распоряжаться людьми и поддерживать порядок в Рязанском подворье, умел и заставить себя уважать - с посторонними бывал немногословен, да еще и хмурость на лицо напускал.
Но одного он не выносил - вынужденного бездействия.
Ему не довелось служить в армии и он не знал изнуряющих длительных маршей, не знал безнадежной траты времени в ожидании, пока кто-то наверху примет судьбоносное решение и двинет войска хоть в какую-то сторону. Жизнь гвардейского офицера в Санкт-Петербурге была деятельна, то учение, то парады, то в караул, хотя результата деятельности было не предъявить. В полиции же всякий раз можно было видеть определенный результат, но иногда приходилось добывать его, не ведая сна и покоя, иногда же, если сравнивать следствие с водным потоком, словно бы какой-то камень валился с небес прямо в русло, поперек течения, делая запруду, и все усилия не способствовали продвижению вперед. И оставалось ждать не той минуты, когда объединенные усилия многих рук вывернут и выкинут к чертям вышеупомянутый камень, а совсем иного - случая, порой нелепого, как если бы к камню подскочил кузнечик и, брыкнув его задней ногой, отшвырнул на полторы сажени.