Я отерла слезы, стала успокаивать маму и показала ей на французов. Мама увидела их смеющиеся физиономии и, скорей простившись, сама ушла. После этого свидания я уже не хотела больше идти. Я не хотела, чтоб французы смеялись над нашим горем".
"Французы совсем собрались уходить и перед отходом изрубили все вещи и поранили брата. Потом один из них хотел повесить маму, но другие сказали, что не стоит, так как уже все у них отобрали и все равно помрем с голоду".
"Они потребовали мать и старших сестер на допрос. Что с ними делали, как допрашивали, я не знаю, это от меня и моих младших сестер скрывали. Я знаю одно - скоро после этого моя мать слегла и вскоре умерла".
"Я своими глазами видела, как схватили дядю и на наших глазах начали его расстреливать, - я не могу описать всего, что мы переживали".
"В одну ночь французы пришли грабить ферму, споймали моего отца, связали ему руки и ноги, поставили к стене и били и закопали его в одном белье. Нам потом сообщили, что его убили и привезли его шапку в крови. Моя мать долго не верила и потом она ослепла".
Глава 21 Лето 1919 года. Бей белых пока не покраснеют, бей красных пока не побелеют.
Это было не по правилам. Впрочем все, что в этой стране происходит все не по правилам. Дикие аборигены, азиаты, отвергнувшие западную культуру. А ведь начало санитарного рейда в этот зачуханный городишко ничего не предвещало плохого - по слухам у местного быдла появились излишки продуктов, и оно попыталось организовать ярмарку, торопясь распродать товар, который является собственностью Великой Польши. Когда сотня улан ворвалась в городишко народ на центральной площади бросился в рассыпную. Однако сами торговцы с бричками замешкались, и сейчас сбрасывали с бричек товар, чтобы потом удивленно развести руками и сказать, что мы здесь не причем и никаких постановлений мы не нарушали. Простаки! Только дикие украинские хлопы способны поверить в свою собственную глупость, которую сами и изобрели. Уланы склонили пики и ударили коней в галоп. Среди торговых повозок вырвалась вперед тройка с нарядно одетыми крестьянами и крестьянками. Никак свадьба, обрадовался сотник, значит и выпивка есть и невесте употребление найдем.
Грохот пулеметов прервал стремительный и изящный полет польской шляхты. Со свадебного поезда били "Максим" и два "Льюиса", с хлебных возов еще как минимум пара "Максимов" Последнее, что успел подумать сотник Пшешек Мазовецкий - что нужно было разрушить этот поганый городишко огнем артиллерии - как Бахчисарай, как Слоним, как Барановичи и множество других городов этой азиатской варварской страны, не ведающей рыцарских законов благородной шляхты. А пулеметы махновцев все стреляли и стреляли внося в предсмертное ржание сотни коней какую-то страшную неестественную ноту. Из-за плетней и изгородей окружавших городское торжище грянули нестройные залпы трехлинеек. Потом все стихло, и "обыватели" пошли добивать штыками цвет и гордость польской нации поверженной в пыль. Кровь за кровь. И надписи на тачанках и знаменах - "Бей белых пока не покраснеют, бей красных пока не побелеют" временно устарели. С белыми и красными разбираться будем позднее - когда разберемся с этими - пришлыми - теми кто сносил до основания русские города. Теми, кто согнал зимой в полесские болота население Минска и других городов. Говорят, что Белоруссия сейчас пустыня, где никто не живет. Не знаем. Может оно и так, А может и нет. Но того, что случилось здесь в украинских степях - мертвых городов и сожженных станиц - порубленных польской сталью и незахороненных до сих пор - достаточно для того, чтобы не брать пленных и не щадить никого. Жалко, что хлеб пришлось извалять в пыли, но ведь без этого пулеметы стрелять не могли, а поэтому бог простит этот грех насчет хлебушка. И коней жалко. Ведь теперь уводить всех надо - весь городишко, а по степи пешком далеко не уйдешь. Значит придется батькиным хлопцам сложить буйны головы защищая мирный люд.