Некстати мне вспомнился этот разговор. Я представил, сколько подо мной воды, как далеко до дна, испугался и подобрал ноги поближе к поверхности. И рыбы – океан кишит ими, я это отлично знал, зубастыми и прожорливыми рыбинами. И ни одна не ложится спать ночью. В любую секунду ко мне может подплыть рыбина с полной пастью зубов, вцепиться в руку или ногу… Или я заплыву в целый косяк и задену кожей склизкую чешую – шершавый акулий бок или шипы рыбы-скорпиона… Но хуже, чем рыбы, была вода под мной, глубже и глубже, все более холодная и темная, до самого илистого дна на самой глубине. Я запаниковал, с ужасом представляя, где я и сколько подо мной воды.
Однако первый приступ паники прошел, за ним второй и третий, а я все плыл и плыл. Я ничего не мог изменить. Время шло, и настоящая опасность, холод, все сильнее напоминала о себе, заставляя забыть воображаемые страхи. От него не было никакого спасения, я не мог плыть быстрее, чтобы согреться, а вода сделалась совсем ледяной и уже не защищала от ветра и снега. Я чувствовал мышцами, что скоро холод меня доконает. Это было куда страшнее, чем огромность океана.
Мысли тоже окоченели, стали медленными и неповоротливыми. Руки ныли так, что я с трудом ими двигал. Плыть на спине было тяжело, кролем тяжело, по-лягушачьи тяжело. Тяжело было просто держаться на воде. Если б у меня были ласты. Дно так глубоко. Руки сделались неподъемными, точно сучья железного дерева, мышцы живота требовали отдыха. Если их сведет, я утону. Однако ничего не оставалось, кроме как напрягать их вновь и вновь. Плыть. Я опустил лицо в воду и судорожно поплыл кролем, стараясь грести чаще.
Если превозмочь боль, получалось плыть быстро. Я сжал зубы. Чувство времени пропало, а с ним и ощущение цели. Я плыл не для того, чтобы доплыть, а чтоб не умереть здесь и сейчас. Левая рука, правая рука, вдох. Левая рука, правая рука, вдох. Снова и снова. Каждое движение было победой над холодом. Иногда я находил силы взглянуть вперед, но видел все то же самое: белые облака несутся над головой, снег кружится и с легким шипением исчезает в море. Я не чувствовал рук и ног, холод проникал во все члены и делал их все менее послушными. Я так замерз, что почти не мог плыть.
Наконец мне показалось, что я сдамся. Все, что я собирался рассказать ребятам, пропадет зря, пронесется перед глазами в последние секунды, когда я буду идти ко дну. Зря, но ничего не поделаешь. Я больше не мог плыть. Если бы только у меня были ласты. И все же всякий раз, как я думал: «Все, Хэнкер, пора тонуть», у меня находились силы еще для нескольких гребков. Казалось, я плыву в холодном масле. Конец, больше не могу. Я снова решал сдаться и вновь находил силы еще несколько раз дернуть ногами. Я думаю, большинство утопленников так и не решали сдаться, просто тело переставало слушаться и принимало решение за них.