Как часто миром правит случай! Лакей положил на столик перед скучающей баронессой какую-то газету, которую она принялась лениво читать. Но уже через несколько мгновений глаза ее загорелись, в голове за несколько секунд сложился невероятный план, которым она поспешила поделиться с сыном. Дело оставалось за малым, убедить Стрельникову сделать подлость, принести страдание своей единственной дочери, но лишь с той целью, чтобы потом дочь всю жизнь жила не серой мышкой, а баронессой! Ставка была сделана на стремление во что бы то ни стало вернуть утраченное: положение в обществе, богатство. После встреч с подругой юности Аглая поняла, что именно это более всего гложет Елизавету. Жажда любой ценой видеть свою девочку не женой жалкого лейтенантика, тянущего лямку службы за грошовое жалованье, а блестящей владелицей поместья, титулованной красавицей! Что ж, их интересы, как казалось тогда, совпали. Поэтому Елизавету Дмитриевну недолго терзали муки совести. План свершился!
Генриху мнилось, что он подобен коршуну, который уносит в свое гнездо добычу. Добыча была так слаба, так измучена горем, что наивно было бы предполагать быстрого исцеления. Поэтому Корхонэны решили помочь Маше, ускорить и облегчить ей переход к свету и радости. Так, как их научила эта старая желтолицая обезьяна, этот китаец, пристрастивший Генриха к своим чудодейственным травкам и настойкам. Собственно, уже в Петербурге баронесса незаметно подливала Маше немного настоя. Маша теряла чувство реальности, покоряясь чужой воле. А потом, уже в поместье, благодаря регулярным добавкам в питье, девушка просто ожила на глазах, расцвела, стала радостной и спокойной. Самое время свататься и вести под венец.
Однако трудности на этом не закончились. Болезнь Генриха, которая, как ему казалось, отступила, на самом деле просто запряталась подальше, притаилась, чтобы нанести удар в самое чувствительное для мужчины место. Генрих не был уверен, что ему удастся исполнить супружеский долг. Выражение собственного лица, порой увиденное в зеркале, ужасало его самого. Он издавал звуки, подобные рычанию зверя. А главное, он не был уверен в том, что жена разделит с ним удовольствие, радость, экстаз. Поэтому, поразмыслив, барон подлил жене питья, которое разбудило в ней немыслимое сладострастие. Окунувшись в бездну, он уже приблизился к немыслимому блаженству, но тут его сознание пронзила мысль, что если бы он не напоил ее этим зельем, Маша, вероятнее всего, испытывала бы только физическое отвращение и чувство гадливости. Этого было достаточно, чтобы натянутая тетива ослабла, а стрела, готовившаяся мчаться с безумной силой, упала, не завершив сладостного полета. С той поры он оказался в ловушке. Он жаждал ее, он ласкал ее, но он не мог обладать ею безраздельно. К счастью для Генриха, Маша по неопытности и наивности не понимала ничего. Она бессильна была проникнуть в тайны его несчастной плоти, ставшей заложницей больного духа.