— Нет, Ленечка, не надо… Пожалуйста… Не надо…
— Да, — осклабился Витряков. — Да, шалава! Ты сдала моего брата, ублюдина. Его порезали на куски, из его пуза доктор выковырял восемь пуль, но все равно он был еще живой, когда «черепа» облили его бензином и чиркнули спичкой!
Витряков перешел на крик:
— Он долго умирал, ты, курва! Он сгорел заживо в той самой «девятке», которую я подарил вам на свадьбу!
— Нет! — всхлипывала Мила.
— Ты сдала Кларчука «черепам», — немного успокоившись, убежденно проговорил Витряков. — Я всегда знал, что ты грязная и вероломная шалава. Я предупреждал брата. Я говорил ему, что ты комсомольская дешевка, да он меня не слушал. Он, дурак, любил тебя…
— Филя, — Витряков обернулся к Шраму, — веревку давай.
Шрам, которого, как выяснилось, звали Филей, шагнул к лестнице и поднял с пола моток крепкой бечевки, принесенный бандитами с собой.
— Свяжи ей руки… А то, это такая тварь скользкая, что не знаешь, чего от нее и ждать…
Человек-шрам вернулся к Миле, взвалил женщину на диван, перевернул на живот и скрутил запястья безжалостным морским узлом. Мила замычала.
— Молоток, — кивнул Витряков. — Пошли, Филя. — он поманил Шрама пальцем. Надо с Вацлавом дела порешать.
Оба синхронно подобрали одежду и гуськом направились к выходу. В дверях Винтарь обернулся:
— Ты сгубила моего брата… И ты за это заплатишь. Полежи пока, подумай о том, какая участь тебя ждет.
Стальная дверь грохнула, закрываясь. Лязгнул задвигаемый засов. Мила осталась одна. Силы покинули женщину, и она потеряла сознание.
* * *
Сколько длился обморок, Мила Кларикова не представляла даже приблизительно. Часов на ней не было, а окна в подвале отсутствовали напрочь. Связанные руки затекли полностью, зато большинство ссадин уже не кровоточило. Мила была раздета и лежала на диване ничком. Кроме жужжания котла и гула собственно сердца, никаких звуков она не слышала.
«Это ловушка, — в гиблом отчаянии подумала женщина. — Из этой западни мне не выбраться». Потом она вспомнила о Бонике.
«Бонику убийства ни к чему, — успокаивала себя Мила. — Он авторитет, вор, ловелас, он кто угодно, но только не убийца!..»
Впрочем, трезво взглянув правде в глаза, Мила признала собственные доводы неубедительными.
«Бонику наплевать. Он умыл руки, когда его придурковатые дружки делали с тобой, что хотели. Боник не участвовал, но и не вмешался. Он умыл руки».
Почувствовав, как к горлу подступает спазм, Мила жалобно всхлипнула.
«Значит, конец?»
Женщина попробовала стянуть веревки, но тщетно. Руки совсем не слушались, а узлы были крепки и надежны.