– Не сомневаюсь, что ты подкупил окружного судью.
Джулиан не стал отрицать, и Бэрк отвернулся, собираясь уйти.
– Погоди, Джеймс, есть еще кое-что.
Бэрк нехотя повернулся к нему.
– Я хотел спросить: не мог бы ты замолвить за меня словечко в твоем клубе?
Тут уж Бэрк едва не рассмеялся вслух.
– В моем клубе? Ты это серьезно?
– Это как раз то, чего мне не хватает для появления в свете. В клубе я сразу сведу знакомство с нужными людьми. С людьми порядочными. По-моему, тебя такая просьба должна обрадовать, а уж твоего отца – тем более.
Бэрк покачал головой, не веря собственным ушам.
– Ты меня поражаешь, Джулиан, честное слово. Отвечаю: нет. Члены моего клуба ничего общего не имеют и не желают иметь с членами того клуба, где главным развлечением считается порка молоденьких девушек со связанными руками. Хотя, как мне говорили, это уже в прошлом, верно? Насколько мне известно, в последнее время ты предпочитаешь связывать и стегать молоденьких мальчиков.
Джулиан побагровел, но решил все отрицать:
– Ты наслушался сплетен и клеветы. Не стоит верить и половине того, что обо мне болтают.
– Если бы я верил хоть половине, то непременно постарался бы засадить тебя в сумасшедший дом.
С этими словами Бэрк решительно направился вниз по ступенькам. Еще одна минута беседы с Джулианом, и он не удержался бы от искушения сбросить его через перила.
– Значит, ты этого не сделаешь?
– Разумеется, нет.
– Ты всегда был скотиной, Джеймс. Я тебе это еще припомню!
– Зато можешь забыть о ссуде, Джулиан, – бросил через плечо Бэрк.
– Ах ты, сукин сын! Ты еще пожалеешь!
Джулиан брызгал слюной от злости, но говорил по-прежнему тихо, прекрасно понимая, что драка со сводным братом на лестнице не прибавит ему благорасположения со стороны отчима.
Бэрк продолжал спускаться, ни разу не обернувшись.
День Рождества в Уэддингстоуне с самого утра выдался на удивление солнечным и теплым. Лишь отдельные редкие облачка проплывали по ослепительно синему небу, птицы запели радостно, словно приветствуя уже наступившую весну, хотя ее прихода предстояло ждать еще три долгих месяца. Кэтрин сидела на диване под окном в своей комнате, подставив лицо теплым солнечным лучам и рассеянно разглядывая вазу со свежими тепличными цветами на подоконнике. Диана принесла их в качестве рождественского подарка этим утром, перед тем как отправиться со всей семьей в церковь. В опустевшем доме стояла полная тишина, и ничто не мешало ей вспомнить на досуге (хотя и без особой охоты), как праздновали этот день у нее дома. Впервые за всю свою жизнь ей довелось отмечать Рождество вдали от фамильного замка Дарраф, вдали от семьи. Только теперь, напомнила она себе, у нее больше не было семьи, не было родного дома; в живых осталась лишь мать, не узнававшая в лицо свою собственную дочь.