Все вокруг было мирно и ясно – только в сердце у Лорелеи царила беспросветная тьма.
Месяц прошел с того дня, когда Курт навязал ей брак и увез ее на родину. И каждое утро, открывая глаза, она содрогалась от ужаса при мысли, что сегодня, в очередной раз взглянув на Уильяма, Курт может обо всем догадаться.
Прежняя жизнь в Англии, полная сложностей, секретов и тревог, казалась Лорелее раем по сравнению с нынешней.
В Англии она пыталась удержать на плаву разоряющееся предприятие и втайне от всех растила ребенка.
В Австрии – проводит дни в томительном безделье и постоянном страхе, бок о бок с отцом своего сына, так и не знающим о своем отцовстве.
Лорелея поставила чашку и потерла висок, в котором зарождалась тупая боль.
Случись ей увидеть такую историю в каком-нибудь фильме, она посмеялась бы над ее неправдоподобием. Однако это не фильм. Это жизнь. Ее жизнь…
Если бы у нее было дело! Она хотя бы тогда могла заполнить им бесконечные дневные часы… Но Курт лишил ее и этой радости.
Теперь она понимала: он лгал, когда обещал отдать ей «Дамское изящество». Выполняя обещание, данное графине, Курт не стал закрывать компанию – и все. Он не передал управление Лорелее, не искал способов поправить финансовое положение фирмы, вообще о ней не заговаривал – кроме одного случая, когда упомянул вскользь, что проводит в «Дамском изяществе» инвентаризацию.
Лорелея вздохнула и приложила руку к виску. Так и есть – началось. Головная боль являлась каждый день, как по часам. Стресс, постоянное напряжение…
Зачет Курт заговорил об инвентаризации? Закидывал наживку? Ожидал, что она спросит: «А что дальше? Ты выполнишь свое обещание? Отдашь фирму мне?»
Что ж, тогда он должен был разочароваться. Она не станет перед ним унижаться. Никогда ни о чем не попросит, никогда не напомнит ему о его обязательствах. Не даст ему насладиться своей слабостью. Господи, как же она ненавидит своего мужа!
– Мама! Эй, мам!
Лорелея выпрямилась и бросила взгляд вниз. Уильям улыбался и махал ей рукой.
– Да, милый, – откликнулась она, выдавив из себя улыбку. – Что скажешь?
– Можно мне сходить с Гельмутом и его мамой за мороженым?
– Das Eis, – подсказал Гельмут.
Дружба шла на пользу обоим мальчикам: Уильям учил своего приятеля говорить по-английски, а тот «отплачивал» ему уроками немецкого.
Лорелею это раздражало – как раздражало все, показывающее, что Уильям прижился в Вене и начинает считать этот город своим домом. Ее мальчик – не австриец, а англичанин. Не Вилли, как теперь начала называть его даже графиня, а Уильям. Не Курта – ее сын.