Кэтрин так резко кивнула головой, что собранные в пучок волосы волнами рассыпались по желтой обивке арабского дивана.
— Когда я вернулась домой, с детьми все было в порядке. Позже пришли жители деревни, чтобы помянуть Берту, и я уложила Джули и Робби в кроватки. Вечером тоже все было спокойно. Но утром, когда я проснулась, детей уже не было. Он говорил, что хочет забрать детей, но я не думала, что он может поступить так ужасно!
Она действительно не ожидала от Фрэдди такого поступка. Кэтрин предполагала возможность скандалов, словесных перепалок, попыток запугать ее. В крайнем случае она ожидала, что граф может обратиться в суд. Но похитить детей… У нее на это просто не хватило фантазии.
— Ты была в Мертонвуде?
Конечно, Кэтрин в первую очередь вспомнила об этом. Но там никто графа не видел. Майкл был на похоронах и ничего не знал. Он настолько был расстроен смертью Берты, что ни о чем другом не мог и думать. Кэтрин не сомневалась, что Джули и Робби похитил Фрэдди, и только надеялась, что он ничего худого им не сделает и они находятся в безопасности.
Мириам нахмурилась. Поступок, в котором Кэтрин обвиняла ее сына, совершенно не вязался с его характером. Он редко совершал необдуманные поступки. Так он мог поступить только под воздействием очень сильных чувств, которые лишили его здравого смысла. Конечно, Фрэдди не был слишком благоразумным, достаточно вспомнить историю с Селестой, чтобы убедиться в этом. Но в любом случае его поведение можно было объяснить и понять, он никогда не напоминал сумасшедшего. Пока не появилась Кэтрин.
Фрэдди сильно изменился за последний год. Он осунулся и стал выглядеть угрожающе хмурым, стал часто бранить слуг, чего не позволял себе раньше, всегда общаясь с ними холодно, но вежливо. Теперь граф Монкриф постоянно был чем-то недоволен и пребывал в скверном настроении. И вот он исчез, забрав с собой детей, несмотря на то что существование дочери еще совсем недавно его не интересовало, а известие о появлении на свет сына вызвало шок. Весьма странный и необычный поступок для такого человека…
Фридрих Аллен Латтимор, которого боялись и уважали сотни людей, глава огромной финансовой империи, пятый граф Монкриф, способный одним холодным взглядом поставить на место любого пэра Англии, начинал подумывать, что еще немного — и он сойдет с ума, отбивая атаки собственной двухгодовалой дочери.
На протяжении всего дня Джули не прекращала вопить во всю силу своих не таких уж слабеньких легких.
Пылающее ее личико сделалось пунцовым, губы побледнели, маленькое тельце дрожало от бессильной ярости, а глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Все, до кого доносились эти вопли, разносившиеся не меньше чем мили на две от их кареты, невольно оглядывались по сторонам в поисках чудовища, мучающего ребенка. Захлебываясь в слезах, Джули, сжав кулачки, бросалась на него, и Фрэдди с удивлением отмечал, что удары ее порой были весьма чувствительны. А кроме этого, у нее на вооружении были весьма острые зубки, которыми она при малейшей возможности впивалась в первую попавшуюся ей часть тела графа. И теперь руки графа были обмотаны бинтами, спешно изготовленными из его шейного платка. Порой казалось, что Джули наслаждается его кровью, как другие дети сладостями. Сладости как раз и не произвели на эту маленькую разбойницу никакого впечатления. Она осталась равнодушна к мороженому, куклам, пони, блестящим монеткам и весело верещавшим свистулькам. Он уже убедился в этом, когда во время похорон пытался соблазнить ее игрушками, столь желанными для любой другой девчонки. Ни малейшего намека на успех! Она требовала лишь одного: маму.