— Да и у меня подобных дел не было, — сказал Турецкий. — Но я бы хотел ознакомиться с делом Гущиной.
— Только в моем присутствии, — быстро сказал Грабовенко.
— Согласен. Запросите, пожалуйста, архив, — невозмутимо попросил Турецкий.
— На это нужно время.
— Разве архив на другом конце города? — искренне удивился Турецкий.
— Нет, — неохотно ответил Грабовенко. — В нашем здании. Но знаете, человеческий фактор… Скоро обеденный перерыв.
— Времени еще предостаточно, — парировал Турецкий. — Рабочий день только начался. Я предполагал, что может возникнуть некая проблема с человеческим фактором, потому и приехал к вам пораньше.
Грабовенко угрюмо начал набирать номер телефона. Он не поднимал на Турецкого глаза, и тот понял — скрывает неприязненный взгляд. Дело давным-давно закрыто, для следователя в нем никаких неясностей нет. А тут приезжает московский проверяльщик и непонятно по какой причине ворошит старое.
Когда принесли наконец несколько томов дела Гущиной, Турецкий успел немного вздремнуть, пересев в удобное кресло в углу кабинета. Он не обращал внимания на красноречивые вздохи Грабовенко, его недовольное сопение, хождение того по кабинету, телефонные звонки. Турецкий умел отключиться от внешних раздражителей, когда предстояло нечто важное.
Знакомиться с материалами дела он начал с показания свидетелей. Неожиданности начались сразу. Все свидетели, в составе двадцати восьми человек, утверждали, что Гущина не могла промахнуться. Ни один из них не верил, что пуля, поразившая человека, вылетела из ствола Гущиной. Тренер Лагутин — тот вообще едва ли не клялся своей жизнью, что ручается за Анну Гущину.
Протоколы свидетельских показаний были составлены по всей форме. Вчера от двух разных людей Турецкий услышал, что Белобров приходил на стрельбище в состоянии опьянения, но ни в одном свидетельском показании и словом никто не обмолвился об этом. А ведь именно он находился рядом с Гущиной. Стреляли одновременно. Допустим, мог промахнуться Белобров. Но в его показаниях ни малейшей тени сомнения, — Гущина отличный стрелок. То есть давая показания в ее пользу, он как бы рисковал, что могут заподозрить его. Или был уверен, что уж его-то подозревать в ошибке не станут? Хотя его позиция понятна: не станет же он высказывать подозрения против Гущиной, если сам в тот момент стрелял по мишени. Со свидетелями все ясно. Даже если кто-то и мог пролить свет на события одиннадцатого июня, не факт, что он хотел это сделать. Мало ли по каким причинам кто-то умолчал об отдельных обстоятельствах происшествия. Впору опять вспомнить о человеческом факторе.