Ну, дальше там все пошло иначе. Под градом веских доказательств Турецкого, «поднявшего» это дело и добившегося-таки его пересмотра в суде, «строгий» приговор, как говорится, «переиграли» на «психушку», что, по убеждению Плетнева, было еще хуже. Но и это — тоже совсем другое дело, мало ли, что и как сложилось потом. Главное было в другом. В камере, где он сидел в ожидании дейст—вительно скорого суда, к нему относились с опре—деленным почтением. За ним, как уже было известно сокамерникам, — а в тюрьме ничего скрыть нельзя, — стояли и Африка, и «горячие точки», стояла суровая воинская служба там, за кордоном, где человек мог рассчитывать только на свои силы, ну, и товарищей. Государство-то в случае пленения напрочь отказывалось от них, по сути наемников, отобранных Министерством обороны, его Главным разведывательным управлением для активных действий на стороне правительств тех стран, которые считались лояльными по отношению к Стране Советов. Поэтому и двойное убийство, совершенное Плетневым как месть за мученическую смерть жены, заключенные рассматривали, в общем, правильно. Насильников ведь нигде не уважают. А «групповуха» с убийством — это вообще полный беспредел. И, попади те парни в тюрьму, их жизнь могла оборваться задолго до начала судебных заседаний.
Другими словами, и в горе своем безутешном Плетнев «держался на коне».
Вряд ли, конечно, повторится старое, думал он, но обычаи и законы заключенных под стражу надо уважать. И первое, что он сделал, войдя в камеру, рассчитанную на пятнадцать человек, в которой размещалось их более сорока, это в ответ на вопросительные взгляды сидевших, спокойно и с достоинством произнес:
— Мир дому сему.
После чего поинтересовался, кто старший, и обратился к этому налысо бритому мужику, примерно своему ровеснику, лицо которого было усыпано мелкой рябью, с просьбой указать место и время, которое ему отводится на сон. Такое вступление было принято благосклонно. Он присел на край шконки, ожидая традиционных расспросов. И они незамедлительно последовали. Ну, естественно, какая статья инкриминируется, впервые ли в «доме», за что в первый раз сел и так далее. Он отвечал подробно, ничего не скрывая.
— Так почему опять сто пятую шьют? — спросил невысокий, жилистый мужичок лет под сорок, с торчащими вверх кончиками ушей. Его в камере звали почему-то Бес.
— А «ксиву» мою подбросили к трупам. Кому-то я сильно мешаю.
— «Ксиву? — удивился Бес. — А что за „ксива“?
— Охранного агентства, — неохотно ответил Плетнев, полагая, что зря заговорил о подробностях, шьют — и ладно. Скажи он: «ксива» прокуратуры, и такое поднимется!..