Саратов армия восставших оставила 9 августа. Через день туда пришли Муфель и Меллин, еще через три дня, 14 августа, — Михельсон, следом за ним шел отряд Мансурова.
Пугачев спешил. Его намерение заключалось в том, чтобы пройти к Дону, потом, опираясь на помощь земляков, пробраться на Кубань. Но имелись сложности, сомнения: как его встретят донские казаки? Как будет вести себя Софья, следовавшая в обозе его армии? Однажды он вошел в ее палатку:
— Что, Дмитриевна, как ты думаешь обо мне?
— Да что думать-то? Буде не отопрешься, так я твоя жена, а вот это твои дети.
— Это правда. Я не отопрусь от вас. Только слушай, Дмитриевна, что я тебе скажу: теперь пристали ко мне наши донские казаки и хотят у меня служить. Так я тебе приказываю: неравно между ними случается знакомые, не называй меня Пугачевым, а говори, что я у вас в доме жил, знаком тебе и твоему мужу. И сказывай, что твоего мужа в суде замучили до смерти за то, что меня у себя держал в доме.
— Как я стану это говорить? Я, право, не знаю…
— Так и сказывай, что ты жена Пугачева. Да не сказывай, что моя, и не говори, что я Пугачев. Ты видишь, что я называюсь ныне государем Петром Федоровичем, и все меня за такого почитают. Так смотри же, Дмитриевна, исполняй то, что я тебе велю! А я, когда бог велит мне быть в Петербурге и меня там примут, тогда тебя не оставлю. А буде не то, так не пеняй — из своих рук саблею голову срублю!
Софья знала хорошо, что муж шутить не любит: она, насмотревшись в лагере восставших всякого, позднее, на допросе, признавалась, что Емельян «стал такой собака, хоть чуть на кого осердится, то уж и ступай в петлю». После такого разговора с мужем ей не оставалось ничего другого, как помалкивать.
Пугачев вскоре приказал составить манифест к донским казакам с призывом склониться к нему и тем самым заслужить «монаршее наше прощение». Секретарь Дубровский написал текст. Творогов же, прекрасно, конечно, и до того знавший, что «государь» неграмотен, понес манифест к нему на подпись:
— Извольте, Ваше величество, сами подписать этот указ. Ведь именные указы, я слыхал, государи сами подписывают.
— Иван, — Пугачев, опустив голову и помолчав немного, поднял на него глаза, — нельзя мне теперь подписывать до тех пор, пока не приму царства. Ну, ежели я окажу свою руку, так ведь иногда и другой кто-нибудь, узнав, как я пишу, назовется царем, а легкомысленный народ поверит, и будет какое ни есть злодейство. Пошли ты ко мне Алексея. Пускай он за меня подписывает.
Дубровский подписал. Творогов чуть позже повел с ним речь: