Как во сне. И ничего Мариана не желала больше, чем проснуться.
Но гладкий шелк под пальцами, и шушуканье одевавших ее служанок, и ночь, когда она пыталась написать сэру Барти и сжигала написанное, лист за листом, - все это было наяву. Наяву благословил ее добрый брат провозвестник… и принял единственное, что она решилась передать себастийскому рыцарю в качестве прощального дара, - отцовский флакон с гномьими зернами. Может, пригодится ему в дороге. Может, даже спасет…
Наяву грела пальцы о тонкую чашку, полную обжигающего ароматного чая.
Наяву сидела перед зеркалом, глядя, как вместо привычной косы воздвигается на голове высокая замысловатая прическа.
И благородный Ферхад иль-Джамидер, которого она должна будет называть «господин мой», как принято здесь, - тоже наяву. Идет навстречу размашистым шагом, цокают по мрамору пола сапоги, а на красивых губах пляшет улыбка победителя.
Лев Ич-Тойвина подошел к невесте вплотную, взял за подбородок твердыми пальцами, взглянул в глаза твердым взглядом хозяина.
– Ты зря боишься меня. Я буду с тобой нежен. Ты будешь жить так, как подобает женщине такой красоты и таких достоинств. А когда у тебя родится сын, я сделаю из него воина, и он покроет себя славой, и твои благородные предки будут гордиться таким потомком.
Да с чего ты взял, что я тебя боюсь, подумала Мариана. Я тебя ненавижу! И моим предкам не нужен потомок-ханджар, покрывающий себя славой в боях против Таргалы! А мне не нужны твоя нежность, и твои подарки, и твои обещания!
– Я знаю, ты меня не любишь, - сказал Ферхади, и Мариана, вздрогнув, прикусила губу. - Но я завоюю твою любовь, клянусь.
– Не клянись, - Мариана сама не поняла, с чего вдруг ответила, да еще так. Но ей стало вдруг жаль мужчину, потерявшего голову от ее, прямо сказать, сомнительной красоты. - Не клянись, клятвы до добра не доводят. Поверь, уж я-то знаю.
– Ты стоишь любых клятв, - глухо проговорил Ферхади.
А потом она ехала по Ич-Тойвину на белоснежной кобыле, неловко сидя боком в дамском седле, и Ферхади гарцевал рядом на тонконогом вороном, и лучшие удальцы из его сотни колотили саблями в щиты, наполняя воздух тягучим звоном. Сон ли, явь, - Мариана уже не думала об этом. Девушка отдалась на волю событий, плыла по течению, как лист, упавший в бурный горный ручей. Глухой шум толпы казался рокотом прибоя, заполнившие храм Капитула высокие гости слились в одно пестрое пятно, и назойливым слепнем бился в уши голос брата провозвестника: «Да забудет родной кров и да прилепится к мужу и станет с мужем одно».
Когда вернулись домой, Ферхади вывел молодую жену на балкон. Мариана не спросила зачем, не заспорила. И правильно не заспорила. Оказалось, ее муж помнит о своей клятве и не собирается оставлять жене почву для сомнений.