Впрочем, разве о нем? О поцелуе. Именно поцелуй запал в душу четырнадцатилетней девчонке. А может, она просто все придумала? Девочка, которую впервые поцеловали… Вряд ли поцелуй поразил бы так девушку, которая знала их немало. Может быть, если Такер поцелует ее снова, станет ясно, что то была лишь иллюзия. Детское увлечение наконец кончится, и все встанет на свои места. Потому что ни один поцелуй в мире не может потрясти до глубины души и оставить след на всю жизнь.
Ну да, конечно! Они должны еще раз поцеловаться – и все будет ясно. Чары рассеются, она обретет свободу.
– Вот что, Маллой… – услышала она и вернулась к действительности.
Оказывается, пока она размышляла. Такер подкрался еще ближе. Они стояли теперь так близко, что она ощущала жар его тела, запах его одеколона. Это было почти то же самое, что находиться в его объятиях, у него на руках. Почти. Теперь, чтобы заглянуть ему в лицо, Эмме пришлось запрокинуть голову. Взгляд ее остановился на его губах. Губы двигались, произнося слова, которых она не слышала. Она представляла себе…
«Нет, – подумала девушка, – этого не должно случиться! Целуя его, я предам все, во что верю. Предам папу… предам всех Маллоев, которые когда-либо ступали по земле!»
Она вдруг поняла, что к ней обращаются. Такер говорил негромко, медленно, насмешливо. Он снова пытался задеть ее.
– Я бы пригласил тебя потанцевать, солнышко, хотя бы потому, что ты немало потрудилась над своей прической. Но я не сделал этого. Знаешь, почему? Потому что этот номер не прошел бы.
– Этот номер? – повторила она, тщетно пытаясь собраться с мыслями.
Он стоял так близко! Почему она не отойдет хотя бы на шаг? Что он говорит? Сердце билось слишком громко, заглушая его голос. Почему ни с кем, кроме него, она не бывала такой беспомощной, такой нелепой?
– Ну да, этот номер не прошел бы. Гарретсон и Маллой кружатся в вальсе! Все бы попадали замертво.
– Вот уж не думала, что ты боишься мнения общества! Что касается меня, я дорожу только мнением своего отца. Поскольку он вряд ли пришел бы в восторг, увидев нас вальсирующими, то я, конечно, отказала бы тебе!
«Боже, что я говорю! Ведь это означает, что я отказала бы только ради отца!»
– Я хотела сказать, что пойду с тобой танцевать, только когда выживу из ума!
Такер улыбнулся. Это была именно улыбка, а не усмешка. Медленная, многозначительная улыбка. Без сомнения, он истолковал ее слова именно так, как она предположила.
Что, если он сочтет это поощрением и поцелует ее? Желание бежать боролось в Эмме с желанием – отчаянным желанием, чтобы он ее поцеловал.