Только когда Она отвернулась – резко, я моргнул, и снова все на свои места стало, как обычно.
– Теперь, – торжественно так Виртис изрек, – ты удостоился лицезреть Ее Высочество.
Да уж, думаю, удостоился… улицезреть. Ох, неспроста все эти штучки-дрючки.
Вытер пот со лба – точнее, масло по нему еще больше размазал и чисто машинально капот захлопнул, а мотор возьми и заведись.
Я аж подскочил. Открыл капот обратно, заглянул – точно, работает. Тут уж я вообще что-либо понимать перестал. Как во сне – дошел до дверцы, открыл – рыжая уже успела обратно в кузов перебраться, догадливая, – сел и к Каре повернулся.
– Ну, – спрашиваю, – и что?
Ничего мне эта кошка рыжая не сказала, только посмотрела… обещающим таким взглядом. Много чего разного обещающим.
Проснулся, еще глаз не открыл, слышу – что такое? Где-то рядом, под самым окном, гармонь играет.
На поле танки грохотали,
Танкисты шли в последний бой.
А молодого лейтенанта несли
С пробитой головой.
Вскочил с кровати, высунулся в окно – точно. Посреди двора королевского замка, в стожке сена – и кто его только тут насыпал, – сидит рязанская рожа в нашей гимнастерке и выводит:
В наш танк ударила болванка,
Погиб отличный экипаж.
Четыре трупа возле танка
Украсят боевой пейзаж.
Я быстро оделся, сапоги натянул, махнул прямо через подоконник и иду. А этот – хоть бы хны, даже бровью не повел. Словно тут каждый день полковники табунами ходят, а уж простые сержанты и вовсе ротами маршируют. Сидит себе и наяривает:
Нас извлекут из-под обломков,
Поднимут на руках каркас.
И залпы башенных орудий
В последний путь проводят нас.
Я рядом стал, дослушал до конца.
– Эх ты, – говорю, – Рязань. Что ж ты вытворяешь? Такой аккордеон замечательный, не какая-нибудь там фабричная работа, а настоящий мастер делал, да еще небось и на заказ. Этому трофею цены нет, а ты на нем, как на трехрядке, наяриваешь, на одних басах. За такую игру на кухню вне очереди отправляют.
Рязань голову поднял – глаза до чего голубые – и усмехается.
– Ты, что ли, лучше сыграешь?
– Да уж получше тебя, – говорю.
– А ну, попробуй, – и аккордеон мне протягивает. Ну, я рядом с ним сел, ремни надел, по клавишам прошелся – загляденье. Такой глубокий и чистый звук – давно не слыхал.
– Чего играть-то? – спрашиваю.
– А чего хочешь.
– Ладно, – говорю, – получи. И начал.
Вьется в тесной печурке огонь.
На поленьях смола, как слеза,
И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза.
Рязань до конца дослушал и говорит:
– Хорошо играешь. Но тоже не Шаляпин.
– От Лемешева и слышу, – отвечаю. – А ну, сам покажи.