– Мне нравится жить одному, – признался Дарлингтон, передавая Гризелде кусочек сыра на ломтике яблока. – В доме есть комнаты для прислуги, хоть и маленькие, но я предпочитаю отсылать слуг домой.
– Скажите, а зачем вам столько книг?
– Просто я люблю читать, – ответил Дарлингтон, откладывая нож. – Полагаю, вы тоже читаете ради удовольствия...
– В настоящий момент я полностью поглощена мемуарами Хеллгейта и даже пытаюсь представить каждую из его возлюбленных. Например, я прекрасно узнала некую даму, а больше, кажется, никто не раскрыл ее.
– Значит, вы можете сказать, кто она?
– Хеллгейт встретил герцогиню при дворе, и она занималась с ним любовью в чулане для швабр. – Гризелда наклонилась к нему: – Так вот, я видела, как герцогиня Джигзблайт года два назад выходила из такого чулана. Я как раз была в Сент-Джеймсском дворце и направлялась в королевскую часовню, а вы знаете, какой там чудовищно длинный переход, ведущий от Казначейства. Герцогиня выскользнула из чулана как раз впереди меня!
– Откуда вам известно, что это был чулан? – удивился Дарлингтон.
– Боже, да я просто открыла дверь и проверила.
– Господи, какая предприимчивость! А если бы ее любовник все еще находился там неглиже или был совсем обнажен?
Гризелда рассмеялась:
– Увы, там оказалась всего лишь маленькая комнатушка, а в ней несколько ведер да пара швабр.
– Но что бы вы стали делать, если бы там оказался один из принцев крови, поправляющий чулки?
Гризелда хихикнула.
– По правде говоря, я даже не подумала о том, что эту комнату можно использовать для подобных целей, и вспомнила об этом случае, только когда начала читать мемуары Хеллгейта и поняла, о ком идет речь. Должно быть, герцогиня использует эту комнату постоянно.
– Возможно. – Чарлз пожал плечами. – И все же гораздо интереснее другое: откуда вам известно, что она встречалась в этой комнате с Хеллгейтом? Скорее всего этот чулан и еще несколько подобных ему известны многим завсегдатаям светского общества. Но вы, моя дорогая, – Чарлз потянулся к ней и шутливо дотронулся до носа, – весьма добродетельная женщина.
– Я не добродетельная, – возразила Гризелда. – Как вы можете это говорить, когда я сижу напротив вас в вашем доме, а рядом никого, кто мог бы следить за моей нравственностью?
– Вдобавок на вас нет платья, – усмехнулся Дарлингтон.
– И корсета тоже, – прошептала Гризелда, чувствуя мягкое прикосновение хлопчатобумажной сорочки к груди.
– Верно. К тому же в доме нет слуг.
Гризелда не могла понять, как случилось, что она оказалась лежащей на столе плашмя: сама ли она приняла такое положение или Дарлингтон поднял и уложил ее. У Гризелды лишь мелькнула мысль, что если до нынешней ночи она и обладала какой-то добродетелью, то теперь от нее не осталось и следа.