– А где пленка, мерзавец? – вопил папаша. – Машенька говорила, что ты снимал ее на пленку!
– Мало ли чего вам наговорит ваша Машенька! – не оставался в долгу Щербань. – Да ваша Машенька сама ко мне лезла!
Конечно, с родителем пришлось немножко подраться. Сил у Николая было явно больше, и он очень боялся нанести папаше тяжкие телесные, с которыми тот непременно сунулся бы в милицию. Папаша тоже понял, что крутой драки не выйдет, и принялся громить студию.
– А вот за разбой я вас привлеку! – изо всех сил крикнул Щербань, когда папаша собрался шарахнуть о стену его заслуженный «Зенит».
Разгневанный родитель замер с поднятыми к броску руками, с растерянным лицом повернулся к Николаю и очень осторожно положил фотоаппарат на стол.
– Ну, погоди, мразь, я еще придумаю, как тебя прижать, – прошипел он и вылетел из павильона.
Николай считал, что прижать его этому папашке никак не удастся, и расслабился, а тот взял да и, недолго думая, поджег его павильон. Конечно, пожар в людном месте сразу заметили и пламя погасили, но Щербань лишился части своего архива, в частности нескольких пленок с девушками, и почти совсем готового лакомого альбомчика для одного довольно видного руководителя. Николаю пришлось здорово потратиться на ремонт, потому что музей выделил ему очень незначительные средства на восстановление. Пока в павильоне шел ремонт, оставшиеся в живых пленки и фотографии пришлось принести домой. Николай тщательно спрятал компрометирующие материалы: разложил снимки и пленки по пакетикам и засунул за громоздкую мебельную стенку, которая не сдвигалась с места годами, даже во время ремонта квартиры. Они с Оксаной всегда клеили новые обои только узкой полоской под потолком, а за недвижимой стенкой копилась вековая пыль. Почему вдруг Оксане пришло в голову залезть за стенку, осталось для Щербаня загадкой на всю оставшуюся жизнь. Объяснять ему это жена не пожелала, поскольку ей и без того было о чем с ним поговорить и вволю накричаться. Он пытался объяснить Оксане, что эта самая немецкая стенка, за которой она обнаружила фотографии, а также югославская мягкая мебель, чешская хрустальная люстра, двухкамерный холодильник и сочная говяжья вырезка на второе – есть результат сбыта именно этой продукции, но она ничего не хотела понимать. Она называла его извращенцем и разными другими ругательными словами, которые, как неожиданно оказалось, знала в большом количестве. В конце концов жена собрала ему чемодан и указала на дверь. До развода он, конечно, имел право оставаться в квартире, хотя и принадлежащей жене, но обставленной на собственноручно заработанные им деньги, но не стал. Оксана Щербань мало того что была крута характером, она была еще одного роста с мужем и шире его раза в два. От одного только колебания воздуха, производимого движением жены по квартире, Николая склоняло долу, как сухую былинку. Он пытался подвалить к жене в смысле выполнения супружеского долга, пока еще не развелись, но Оксана бубнила одно и то же: мол, с извращенцем и сексуальным маньяком в постель не лягу.