Таня стала думать: «16» — это число, это понятно; «окт» — это октябрь; а «41» — это, наверно, сорок первый год.
— Дедушка, — сказала Таня, — это, наверно, писали знаешь когда? В сорок первом году, шестнадцатого октября. Тут написано.
— Ась? Вот оно что! — Старик задумался. — Это, знать, солдат обронил. Здесь бои были, ох, сильные бои! Вишь, земля до сей поры изрыта… Это солдатский портсигар. Может, его хозяин до Берлина дошёл. А может, и погиб… Кто ж теперь скажет!
— Мой папа тоже на войне погиб, — сказала Таня, — под Москвой…
Старик ничего не ответил.
Таня стала медленно, с трудом читать дальше: «Дорогие мои мать, жена, сын и дочка…»
Больше на страничке не поместилось. А до следующей странички Таня не могла добраться, потому что боялась разорвать слипшуюся папиросную бумагу.
— «Дорогие мои мать, жена, сын и дочка…»— вслух повторила Таня.
И вдруг ей пришла в голову невероятная мысль. Да нет, не может быть! А почему не может быть? Очень даже может быть! Таня стала шептать:
— Мать — это бабушка. Жена — это мама. Сын — это Лёша. А дочка — это, конечно, я сама, Таня! — И Таня вскрикнула: —Дедушка, миленький, это знаешь кто? Это, наверно, мой папа писал… Дедушка, миленький, это папа, я знаю, это папа!
Она вскочила, быстро сложила в коробку и книжечку, и карандаш, и мундштук, всё как было, и, не попрощавшись с пастухом, не оглядываясь, побежала по лесной дороге в санаторий. Она бежала и думала только об одном: она нашла письмо от папы. Вот какой клад она нашла! Папа обещал написать — и вот написал! А она нашла! Сейчас она покажет папино письмо маме. Пусть мама скажет, папина это рука или не папина.
Таня бежала изо всех сил. Ноги теперь уже не просили: «Давай посидим». Нет, они быстро несли Таню по дороге. И вот она добежала до решётчатых ворот с вывеской «Санаторий „Зелёный шум“». Там дремал сторож. Таня с размаху толкнула калитку. Она скрипнула. Сторож очнулся и сказал:
— Нельзя! Мёртвый час.
— Дяденька, — сказала запыхавшаяся Таня, — мне очень надо… Зотову… Лидию Мироновну…
— Знаю. Только потом. А сейчас никак!
— Почему, дяденька? Ведь это моя мама!
— Знаю. А хоть бы мама, или бабушка, или тётя — всё равно нельзя. У нас режим.
— А когда он уйдёт?
— Кто уйдёт?
— Режим.
Сторож с недоумением поглядел на Таню:
— Режим — это, стало быть, расписание, распорядок. Понятно? Как мёртвый час окончится — пожалуйста, навещайте, гости, наших больных, а сейчас нельзя.
— А когда он кончится?
— Мёртвый час-то? Да часика через два. А ты посиди на лавочке или в лесу погуляй, цветочков для матери нарви. Ей приятно будет.