— Нужно быть последней сволочью, чтобы оправдывать…
Рощин тяжело посмотрел на Сергея.
— Ты знаешь, что такое плотность населения, парень? Сто человек на квадратный метр, например? — сощурившись, спросил он. — Или заключение по факту незаконного рождения? — добавил Рощин.
— Это как? — тихо переспросила Ольга.
— Очень просто… — с досадой, болью в голосе ответил Андрей. Поискав глазами, куда бы пристроить погасший окурок, он щелчком отправил его за выбитое взрывной волной окно. — Как я, например… — погасив вспышку раздражения, произнес он. — Моя мать, по демографическому закону, не имела права иметь детей, но забеременела и родила меня… Потом… потом ее поймали, — на Земле сейчас не осталось мест, где можно спрятаться и отсиживаться всю жизнь… Так и получилось, я не имел права родиться, жить по закону я стал лишним членом общества… Что стало с матерью, не знаю… тяжело вздохнул Андрей. — А меня отправили на спутники Юпитера, в тюрьму…
— В тюрьму?..
— Представь… Мне было года четыре или пять… не больше.
— Но это…
— Чудовищно? — Андрей присел на корточки, тряхнул головой. ‑Да, чудовищно… И уничтожать планеты, оккупировать народы тоже чудовищно. И вот он я — один из беспринципных захватчиков… как, нравлюсь? И не ждите, что я пойду убивать таких же, как я… Это вам есть за что бороться. Кассия — ваша планета, а не моя. Я не смогу спускать гашетку. Чтобы убить, мне нужно знать — за что?..
— А тот… в роботе, за усадьбой?
— Он был сволочью… — хмуро ответил Рощин. — По любым меркам.
Три человека в пустой комнате…
Три человека, двое из которых тщетно пытались постичь суть страшного действа под названием «война»…
Третий просто боялся и ненавидел. Ненавидел и боялся. И, как ни странно, он был ближе всех к пониманию.
Ольге тоже было страшно, но ее страх имел иные оттенки…
Она понимала: вчерашний день не вернется уже никогда. И если они останутся сидеть в этой темной, перевернутой кверху дном комнате, то «завтра» тоже не наступит…
Рощин же чувствовал усталость. Ему было жаль Ольгу, даже Сергея, который не пытался скрыть своей ненависти. Он понимал лишь одно: такие, как он — белые вороны, — не живут на войне. Либо он станет как все, либо…
Ольга о чем‑то напряженно думала. Ее глаза влажно блестели в свете оплывшей свечи.
— Мы молодые… — вдруг произнесла она. — Нам жить завтра… — Мысли, такие понятные внутри, с трудом облекались в форму слов… — Если мы не будем действовать, то нами опять станут рулить, как сказал Андрей.
Ее подбородок внезапно дрогнул.
— Я увидела Дабог… Это страшно… Страшно настолько, что не передать… Но ты, Андрей… — Она взглянула на Рощина. — Ты не враг мне… Не враг Кассии… Ты имеешь право жить так, как захочешь, чтобы там ни говорили законы твоей Земли. Все имеют право жить… — добавила она. Значит, нужно сделать так, чтобы эта война прекратилась…