Гагарин стоит посредине коридора: неужели все так просто? Ларчик открылся и… И что? Засияло богатство? Задумчиво, словно каждый шаг дается с усилием, Олег идет в ординаторскую. Там его уже ждет медсестра: поступил очередной тяжелый.
Во время операции Гагарин получает смс от Даны: "Мужчина, я вас боюсь…" и тут же отвечает: "Нечего нас бояться. В лес не ходить…" На что получает скорый ответ: "Почему же Безбородов тебе выдал свою главную тайну? Каким знанием и влиянием на него ты обладаешь? Оттого и боюсь, мой Джеймс Бондушка…" Видимо, Дана хотела написать больше, но вместительность смс-сообщений невелика и вынужденно похожа на телеграмму.
Оставшись один, впервые за многие дни, Олег мечтает о богатстве.
Мысль стать ровней Дане его завораживает. Переворачивается на другой бок, не в состоянии сосредоточиться, заснуть. (36) Но – засыпает, засыпа…
(36) Как же так незаметно произошло, что из поколения "детей" мы вдруг стали поколением "отцов"? Когда время перещелкнуло нас в обратной перспективе? Еще вчера мы качались в уютном гамаке отодвинутого на неопределенное "потом" будущего, баюкали мечты и надежды, еще только готовясь кем-то стать, но внезапно настоящее встало стеклянной стеной; стена есть, а двери отсутствуют; под ногами шелестят осенние листья, дубы и клены завалили город хохломской росписью, в кинотеатрах идут недоваренные фильмы, даже дома, с книжкой не спрятаться под теплым, клетчатым пледом: и где та книжка? Где тот плед? И где тот дом, который был, был и есть, но в котором уже давно никто не живет, старая избушка определена под снос, а новой так и не построено, в ней перманентный ремонт, цементная пыль, и все время что-то капает в туалете. Теперь темнеет рано, кислород струится над улицами и проспектами, над всем этим неоновым беспределом: даже если снимешь очки, вытащишь из глаз контактные линзы, неоновые чертики продолжают плясать перед глазами.
Кислород загустевает до состояния кленового сиропа, только троллейбусы в состоянии протаранить толщу густого и грустного сиропа, который подкрадывается к освещенным окнам и глядит в освещенные окна. Ты распадаешься на наблюдателя и ведомого, дежурная аптека подмигивает зеленым крестом, и ты идешь дальше, странная штука – время, оно как ветер – берется из ничего, из "просто так" и однажды начинает затвердевать, как кислород или вечер, дырявой шалью накинутый на жилые и нежилые кварталы. Мы уже знаем все про сто оттенков грусти, но не перестаем удивляться новым ее оттенкам, вода в стакане после бессонной ночи меняет вкус, к ней примешивается ситцевое небо за оконной рамой, телевизионные антенны на доме напротив взбалтывают коктейль невиданной до этого момента тоски, листья летят вперемешку с письмами от умерших людей, дети идут в школу, отцы прокашливаются в ванной комнате. Обратная перспектива приводит к тотальному сужению дороги, которого сначала не замечаешь, а когда заметишь, то будет уже поздно, и поделать ничего нельзя, и вернуться невозможно, бреешься утром и смотришь на себя в зеркало. В раковине остаются твои волосы, цепляются за гладкий фаянс, не хотят быть смытыми безвозвратно, приходится проводить рукой по холодной поверхности раковины, словно заговаривая будущее ненастье, его не избежать, не избежать, пока лежал – думал, а вот с понедельника, а вот если так, а вот если этак, но, сами знаете, скоро зима и все такое…