— Посол сам отвезет эту девицу в Старую Русу.
И боярин протянул князю Воиславу изукрашенный ларец с золотым ключом от Двинского пути.
4
При всей любви к шумным застольям, охотам, поединкам и прочим мужским удовольствиям Олег сдержанно относился к женским утехам. Он с детства был воспитан в неукоснительном исполнении родовых обычаев, касающихся сроков выбора невесты, и в твердом убеждении, что радость обладания женщиной всегда несравненно ниже счастья обладания властью. Власть требовала воли, собранности, твердости, расчета и ясности мысли, которые — он физически это чувствовал — понемногу, по капельке, по крохе отбирали у него женщины в те нечастые ночи, которые он отдавал им. И день, сменявший эти ночи, казался ему пасмурным, словно он всегда отдавал больше, чем получал сам. Словом, он считал любовные нежности слабостью, а потому никогда и не говорил о них. Этих нежностей требовало мужающее тело, но не душа конунга и воина, и похвальбы о любовных похождениях он не терпел никогда и ни от кого.
Однако без любовных утех Олег все же обходиться не мог, и женщины у него были. Две: одна на десять лет старше, вторая — на пять лет моложе. Старшая — Альвена — сняла с него табу девственника, мягко и неспешно внушила уверенность в мужской силе и, ощутив эту созревшую уверенность сама же предложила свою рабыню:
— Испытай себя, конунг. Она — чиста и неопытна.
В отличие от белокурой русинки Альвены девочка-рабыня была смугла, черноглаза и гибка, как свежая лоза. Олег никогда не интересовался, какого она роду-племени, но с первой же ночи понял, что Альвена осталась пройденной ступенью. Он откровенно сказал ей об этом, и она грустно улыбнулась:
— Я знала, что так и должно быть, конунг.
Олег был щедр и не забывал пройденных ступеней. Нечасто, но навещал свою первую женщину, всегда заранее предупреждая о посещении. Он предоставил ей не только усадьбу и челядь, но и полную свободу жить так, как ей нравится, однако без редких бесед наедине обойтись не мог, не отдавая себе отчета, что ощущает по отношению к ней нечто вроде сыновней привязанности, в то время как сама Альвена не скрывала своего ласкового, покровительственного, почти материнского отношения еще со времен их первых любовных ночей.
Об этих двух женщинах не знал никто, кроме преданных телохранителей, с которых предусмотрительный конунг взял суровую клятву молчания. Не потому, что боялся пересудов — кто осмелится! — а по непонятному для него страху, что о них узнает Неждана. Если бы ему достался воспитанник, а не воспитанница, юноша, а не девушка, может быть, он был бы не столь скрытен. Но Неждана выросла на его руках, он без всяких преувеличений любил ее ревнивой отцовской любовью, хотел в ее глазах всегда выглядеть витязем без ущерба и упрека и свято соблюдал наложенный на самого себя запрет.