Пламя бросало отблески на мощный торс и плечи. Грубые золотые волосы покрывали его грудь, спускаясь ниже, гладкие мускулы отливали золотом и бронзой в мерцающем пламени камина. Она пыталась смотреть прямо ему в глаза, но не выдержала его взгляда, и ее снова охватила дрожь. Притягивающая взгляд золотистая поросль вьющихся волос на груди сужалась к талии и становилась гуще в паху. Она не могла отвести глаз напрягшегося атрибута его мужской сущности, и ее горло пересохло, а кровь бешено побежала по жилам от непонятного волнения, охватившего ее. Ей захотелось закричать, убежать, раствориться в самом воздухе. С возрастающим ужасом она снова перевела свой взгляд на лицо и вздрогнула, прочитав на нем злобную насмешку. В этом человеке была странная дикарская красота — в гордой посадке его головы, в насмешке, блестевшей в глазах, в гибкой, звероподобной грации его стремительных движений, когда он приблизился к ней.
— Ночь, которую ты запомнишь на всю жизнь, моя дорогая… жена.
— Нет! — прошептала она.
Она поднялась на колени, перепуганная до ужаса, потому что была уверена, что он намерен отомстить самым жестоким образом. Она не могла спокойно лежать и ждать, какие пытки, и зверства обрушит он на нее.
Она попыталась соскользнуть с кровати, но он поймал ее за плечи и свирепо бросил назад. Он лег на нее, обхватив ее ногами, прижав ее запястья и придавив тяжестью своего тела. Она молча пыталась бороться, но его сила намного превосходила ее собственную. Когда он прикоснулся к ней, по ее позвоночнику побежали трепещущие языки пламени, а когда она заглянула в его глаза… молнии, сверкавшие в них, пронизали ее насквозь.
— С чего бы мне начать? — спросил он. — Побить тебя или взять силой?
— Отпусти меня…
Она высвободила было руки, но он снова поймал их, прижав с обеих сторон ее лица, и склонился к ней еще ниже. Его дыхание согревало ее губы, и проникало внутрь. Она купалась в его запахе, удивительном мужском запахе, таком же возбуждающем, как и его прикосновения.
Он шептала какие-то слова так близко, что его борода щекотала ее тело, словно на ней и не было никакой ночной рубашки.
— Дорогая жена! Был момент, когда я решил совладать с собой. Чтобы доказать тебе, что я воспитан на законах более древних, чем английские. Я намеревался вести себя, как самый благородный дворянин, чтобы тебе показать все лучшие стороны моей натуры.
В его тоне была насмешка, но не было ни капли нежности. Его тело зажгло ее огнем. Она ощущала сквозь тонкую ткань рубашки его прекрасное тело, его силу, напряжение его члена, и это было гораздо большей издевкой, чем то, что он говорил. Она бы лучше умерла, чтобы освободиться от волнующей близости его тела и страшной насмешки в голосе, от прикосновения бороды и груди, от крепких мускулов его ног, которыми он сжимал ее.