– Ты – плоть моя от плоти, сын. Я прощаю твой жестокий и необдуманный поступок…
В конце концов, тир-галанскому князю жаловаться не приходилось. Из Галан Мая сбежал взбалмошный мальчишка, а вернулся – мужчина и боец. Именно эти качества увидел он, когда мальчик старательно прикрывал собой спину Хелит, воинственно выставив вперед, точно фамильный меч, жалкую палку. Аллфин настроен был сражаться не на жизнь, а на смерть, невзирая на усталость и страх. А значит, он выдержал испытание на прочность. Пройдет еще немало времени, пока княжич станет достоин своих великих предков, прежде чем научится отвечать за поступки. Но первый шаг в этом направлении он уже сделал.
– Но знай, сын мой, ты будешь примерно наказан, дабы искупить свою вину, – добавил Сэнхан, с горечью понимая, что так никогда и не слышал этой фразы из уст своего отца.
Финигас никогда до конца не прощал своих сыновей, годами напоминая о былой промашке бесконечными упреками.
Проступок влечет за собой покаяние, покаяние – прощение, а наказание ставит точку и покрывает вину – таков естественный ход вещей. Но не для Финигаса.
Сэнхан серьезно и честно пожал руку своему мальчику, признавая за ним право быть услышанным и понятым. Право, которого они с Мэем всегда были лишены.
«Ничего, Рыжик, у тебя в жизни все будет иначе», – мысленно пообещал он сыну.
Все ошибаются в юности, да не все вырастают настолько, чтобы признавать ошибки и искренне попросить прощения.
Холод пропитал Хелит насквозь, точь-в-точь, как мед горбушку белого пшеничного хлеба, забытую в блюдечке с золотым сладким лакомством. Холод проник в каждый капилляр, забрался в каждую клеточку, и казалось, стал неотъемлемой частью плоти. Совсем как золотые когти, которые не удавалось снять с пальцев. Мешать они не мешали, но и привыкнуть к их невесомому присутствию девушка никак не могла. Хотя смотрелось здорово, даже как-то стильно, что ли. Мэю бы понравилось…
Хелит гнала прочь любые мысли о его возможной смерти. Она сказала себе: «Он жив!» – и плотно закрыла доступ любым страхам. Испытанный метод из прошлой жизни. Если она будет бояться, то ничем и никому помочь не сможет. Страх уничтожает, потрошит изнутри, обессиливает, сковывает по рукам и ногам хуже цепей и кандалов.
Когда-то там, в другой жизни, после короткой, но яростной истерики над выпиской из истории болезни, женщина с темными волосами и карими с золотистыми крапинками глазами заставила себя встать с кровати, подошла к зеркалу и, пристально посмотрев на себя, официально объявила войну недугу. Войну на уничтожение: с раком, с жалостью, с ленью, со страхом. Она боролась, честно и бескомпромиссно, и не ее вина, что битва оказалась бесславно проиграна.