Оборвал себя на мысли, что это я специально о всякой чепухе думаю, и о городе сам себе рассказываю. Прячусь за пустыми мыслями от главной занозы, засевшей в голове.
Женщина, ребенок… Вот пожалуй, о чем пора было задумываться. И давно. Я ведь не мальчик, а всё удалью молодецкой хвастаюсь, скачу кузнечиком по домам, о славе легендарного Мухи мечтаю. А мечтал ли сам Муха о славе? Он просто жил и делал то, что подсказывало ему сердце. Просто были у него способности, вот он их и использовал. Я хмыкнул собственным мыслям, до чего просто. И почему я раньше до этого не додумался? Наверное, потому, что жизнь меня толком не била. Ну, лишился родителей, даже толком не помнил. Прибился к пацанам, таким же сиротам, потом Хаймович воспитывал. Все не совсем гладко, но получалась. Вроде все видел в жизни, и смерти навидался всякой. Но такой вот войны как сейчас не было. Война заставила взглянуть на жизнь иначе. Не просто понять кто враг, а кто друг. А именно иначе. Понять истинные ценности этой жизни, да и саму цену жизни. Я ведь не ценил жизнь, со смертью играл постоянно.
Риск давал остроту восприятия. За кого мне было переживать кроме своей шкуры? А теперь понял, что умереть просто. А вот жить, когда ты не можешь позволить себе умереть.
Жить, чтобы защитить тех за кого ты в ответе гораздо тяжелее. Но именно эта ответственность и придает смысл твоей никчемной жизни.
Пока голова ударилась в размышления, ноги донесли меня до перекрестка. Улица Карла Маркса пересекала проспект Ленина. Хаймович как-то показывал мне портрет древнего старика, судя по бороде и кучерявому чубу родственника, по имени Карл Маркс. Ох, и нехорошая улочка! Лучше через рваный квартал идти, там хоть и развалы, но нарваться на крупную неприятность шансов меньше. А здесь же двухэтажные бараки оббитые плоским шифером, того и гляди завалятся, узкая улочка почти совсем заросла. Из вспученного корнями асфальта пробились деревца и кустарники. Нехорошо здесь было не из-за живности. Не было тут живности. Даже воробьи на кустах не сидели. Именно отсутствие тварей и выдавало это место как гиблое, совершенно враждебное самой жизни. Иногда видел кружащих над улочкой ворон. А потом видел, проходя мимо, тушки и перья этих ворон в жидкой траве. Я внутренне напрягся и тормознул, собирая нашу растянувшуюся цепочкой группу. Расслабились все, потому как устали, но пересечь перекресток надо было как можно быстрей и всем вместе. Хорошо хоть идти по самой улочке не надо. Идти меня не заставили бы и под дулом пистолета. Как говорил Косой, нема дураков. Душман шныряющий под ногами и тот не спешил. Сел на невидимой границе, обмотался хвостом, и уставился в нечто невидимое.