В комнатах, разгоняя мрак, включали электричество.
— Нет, ты мне скажи, — требовал от Тони-младшего рабочий с «Магнума». — Ты мне скажи, что вы, ребята, можете мне предложить?
— Самое лучшее обслуживание, Марти, — заверял его Тони-младший. — Спроси у кого хочешь: лучше механиков в этой части графства Саффолк ты не найдешь.
— Потому что, с моей точки зрения… — гнул свое Марти, — с моей точки зрения, это, как тебе сказать, главный фактор.
— Мам, — захныкал кто-то из детей, — поехали домой.
— Вам, знаете ли, надо выпить, — обратился Тони к группке притихших семинаристов. — Можно подумать, вы никогда не пьете!
— Спасибо, сэр, — ответил один из них. — Немного виски с водой.
— Эмили, ты в порядке? — спросил ее Говард, прервав свой разговор с еще одним заводским рабочим.
— Да. Тебе налить?
— Спасибо, у меня еще есть.
На протяжении всего застолья Эрик стоял у притолоки, молчаливый и непроницаемый в своих зеркальных очках, с видом телохранителя, нанятого на случай, если ситуация выйдет из-под контроля.
Жена Тони-младшего уехала с детьми, ни с кем не попрощавшись, вскоре ушли семинаристы, а затем их примеру последовали и заводские рабочие. Задержался один Марти.
— Слушай, — обратился он к Тони, — тебе надо поесть. Поехали все к «Манни», съедим по бифштексу.
После пьяных препирательств на тему, кто в чьей машине поедет, родственники усопшей рванули на хорошей скорости в ярко освещенный ресторан в калифорнийском стиле под названием «Отбивные Манни Фелдона».
Внутри была такая темень, что, поднимая тяжелые бокалы для коктейлей, они толком не видели друг друга. Трезвый Питер сидел рядом с отцом, словно это застолье, как и церемония на кладбище, могло потребовать его непосредственной помощи. Марти и Тони-младший продолжали горячо обсуждать вопросы бизнеса, но теперь их разговор принял философское направление. В любом деле все решает честный труд, настаивал Марти, а Тони-младший согласно кивал.
— В любом, повторяю, деле. Неважно, кто ты — механик, плотник или сапожник. Нет, я прав?
Эмили крепко держалась обеими руками за край стола, это была единственная неподвижная поверхность в пределах досягаемости, все остальное казалось зыбким и ненадежным. У стены, тоже казавшейся шаткой, утонув в мягком сиденье, Говард методически напивался; похоже, это будет третий или четвертый случай на ее памяти, когда ей придется укладывать его в постель.
Эрик сидел особняком, и, когда официант принес огромные порции бифштекса, он единственный набросился на еду. Он ел с ритмичной страстью изголодавшегося человека, нависая над тарелкой; всем своим видом он словно давал понять, что просто так эту добычу у него никто не отнимет.