– Тебе лучше, Ба?
– Да. Герман, а где то письмо? Я бы хотела еще раз его перечитать.
– Конечно, родная. Вот оно.
Щелкнул замок на входной двери – похоже, это была Вика. Я вышел к ней в прихожую, чтобы не мешать Басе.
– Как она?
– Лучше.
– Может, заглянешь ко мне на минутку? У меня Лиза.
– Какая Лиза?
– Ты забыл? Та подруга, которой я рассказала о завещании. Помнишь, я говорила тебе во Львове?
– Боже, да, конечно!
Я поспешил в соседнюю квартиру.
В гостиной у рояля сидела женщина лет сорока с небольшим, в сером костюме, с элегантной короткой прической. Она музицировала и даже не обратила внимания на наше появление.
– Лиза! – окликнула ее сестра.
Женщина подняла на нас большие и очень яркие голубые глаза. «Как у сиамской кошки», – подумал я и поздоровался:
– Добрый день!
– Ой, – засмущалась пианистка, – а я вас не заметила.
– Меня трудно не заметить, – эта чужая фраза вдруг вылетела из меня помимо моей воли: так заигрывала со мной, не теряя времени даром, Регинка, когда я нес эту актрису по высоким львовским лестницам. У меня явно расшатались нервы.
– Да, – засмущалась вновь пианистка, – вас действительно трудно не заметить.
– Я в смысле, что я большой, – неуклюже попытался я выпутаться из двусмысленного положения. – Давайте знакомиться. Герман, брат Виктории.
– Лиза Телепнева. Но разве вы меня не помните? Мы с вами давно знакомы, виделись несколько раз – и до вашего отъезда на Украину, и на поминках Марии Львовны. Я вас отлично помню. Вы были такой интересный… А теперь стали еще лучше!
Странно, но я ее совсем не помнил.
– Да и Вика о вас много говорила, – продолжала Сиамская кошка. Она явно кокетничала.
– Про мое наследство, например, – я посмотрел ей прямо в глаза.
– Да, и про это тоже, – она нисколько не смутилась.
– Лиза, мне нужно задать вам очень важный вопрос, – я наклонился над роялем.
– Я слушаю вас очень внимательно, Герман, – она заинтересованно глядела на меня снизу вверх.
– Вы кому-нибудь рассказывали эту историю обо мне?
– Какую историю? – Если она играла, то была очень хорошей актрисой. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Я снова вспомнил рыжую Регину – по той вообще Голливуд плакал.
– Про завещание и наследство.
– Ах, это! Ой, ну что вы, конечно, нет! Я ведь, знаете ли, музыкант. А мы, люди искусства, все очень суеверны. Боимся сглазить, да всего на свете боимся! Конечно, я никому не сказала ни слова. И Вике не советовала. Такие вещи надо держать в секрете.
Если она и врала, то очень убедительно. И я не знал, как проверить ее слова.