А Ренье в связи с болезнью стал необычайно религиозен. Он с охотой принимал отшельников, беседовал со священнослужителями Лотарингии, вникал в суть Клюнийской реформы, а главное, он отписывал церквам и монастырям огромные богатства, словно стремился исправиться за то пренебрежение к церкви и религии, какое проявлял, пока не почувствовал себя таким же смертным, как последний из его колонов, которому рано или поздно придется предстать перед лицом Творца.
Писцы еле успевали точить перья, пока он диктовал: золотую фибулу с крупным рубином он жертвовал обители святого Августина в Намюре; собору в Трире – чашу, усыпанную аметистами и бирюзой; церкви святой Одилы в Страсбурге – золотой крест в фут длиной с алмазной россыпью. Немало было дарено и земельных владений, которые герцог отписывал монастырям, дабы их братии денно и нощно замаливали грехи герцога. Но особой милостью Ренье одарил собор святого Юлиана в Стене, где покоился прах так неожиданно всплывшей в его памяти первой любви. Герцог, узнав, что собор в плохом состоянии, требовал его немедленной реставрации и все твердил, что непременно отправится туда, едва почувствует силы.
Однако первую свою поездку он совершил в Мец к Гизельберту. Это произошло после того, как его навестил Рикуин Верденский с сыном. При виде этого малыша Ренье вдруг странно расчувствовался, стал сожалеть, что даже не может вспомнить Гизельберта в этом возрасте, а потом вдруг разозлился, велел всем выйти и долго сидел в одиночестве, в пустом темном покое.
На другой день он неожиданно велел собираться в Мец.
– Все пропало, Рикуин, – сокрушался канцлер. – Он затосковал по этому щенку. Стал щепетилен и чувствителен, как никогда в жизни. Боже всемогущий, что будет, если они встретятся!..
Но спокойный граф Верденский даже бровью не повел.
– Вы напрасно сокрушаетесь, ваше преосвященство. Наш герцог стал сентиментален и хочет в последний раз попытаться примириться с Гизельбертом. Однако в отличие от него Гизельберт отнюдь не изменился, и его неприязнь к отцу только усилилась. И, думаю, эта встреча Ренье с сыном послужит окончательным разрывом меж ними.
– Господи, на все воля твоя! – вскидывал очи горе канцлер.
Но граф Верденский оказался прав.
Несмотря на долгий путь и тяготы дороги, особенно ощутимые для Ренье, едва оправившегося от болезни, Гизельберт даже не пожелал выехать навстречу отцу. Более того, несмотря на то, что Ренье выслал вперед глашатая, его никто не ждал во дворце Меца, только епископ города Вигерик встретил Ренье у ворот и смущенно сказал, что Гизельберт вот уже вторую неделю придается увеселениям, а сейчас он с приближенными отправился в старые термы, взяв с собой женщин, шутов, музыкантов…