Однажды осенью Альбина собралась в ночное, в клуб. Я не хотел идти, но передумал, когда узнал, что Фройляйн будет там. Я вспомнил о грудях и захотел ее увидеть.
Фройляйн принесла домашний шнапс в бутылке из-под пепси. Мы выпили, и Фройляйн ловко пристроила мою ладонь себе в промежность, где алкоголь особенно бесчинствовал.
Я уговорил Альбину, что лучше ночевать втроем. Я постелил нам на одной кровати и сам улегся посередине, выжидал, пока заснет Альбина, чтоб подступиться к Фройляйн – она лежала на боку, я не снимал с нее трусов, лишь сдвинул пальцем.
Фройляйн появилась через день. Вторая наша близость, без спящего свидетеля, прошла в подспудном ощущении кого-то третьего.
Я спросил:
– Ты изменяешь со мной?
Ее глаза блестели полировкой слез.
– Ты его не любишь?
– Он тянет меня к земле, – всплакнула Фройляйн.
Наши встречи наладились. Похоть с немецкими позывными Фройляйн шифровала на английский манер: «Ты самый настоящий crazy».
Я раздевал ее, она стонала:
– Милый, nо.
Она снимала с губы комок спермы, похожий на доброе привиденье Каспера, и говорила:
– Ты такой sexy.
Порноарсенал Фройляйн состоял из постоянных ухищрений. Свободным от минета ртом она посасывала палец, с моим движением внутрь она протяжно издавала «уф» и мелко дрожала.
Я по природе плавный и не люблю путать соитие с ламбадой. Меня устраивала та тягучая неспешность, с которой Фройляйн делала любовь.
Она впервые основательно подкралась к моему сердцу в момент нашей зимней экспансии в Москву. Фройляйн приехала туда днем раньше, встретила меня на вокзале и опекала повсюду. Я вез на дегустацию мои чернильные труды, стесняясь своих не юных лет, уже комичной неизвестности. Столица с радостью меня отторгла. В памяти остались вестибюли музеев, дешевый бренди на Арбате, пустынный проспект. За деревом, подняв полы пальто, мочилась Фройляйн, я стоял на страже.
Столичная фантасмагория закончилась, глаза открылись.
Фройляйн надела на свидание вязаный шлем. С танкистской головой она меня разочаровала. Мороз ей высеребрил усики. Я снова ужаснулся. Обыкновенная! Нет, никогда не скрипнут возле ее ног колеса дорогого джипа.
На детской фотографии она – зубастый октябренок с толстыми очками. Красивые мальчишки не треплют кос, девчонки не зовут скакать через резинку. Я интуитивно знаю это. Фройляйн не любят в классе. Одна, среди таких же серых, как она.
Фройляйн отдавали в детстве в балет. Теперь она стыдится искривленных пальцев ног, похожих на инопланетян в лаковых гермошлемах.
Как все изгои, она пестовала собственную избранность. Свой шарм она собрала из лохмотьев евроазиатского рока, деревянных побрякушек, фенек. И не о творчестве мечтала она в кружке дегенератов акварели, бездарностей гуаши. Такою полюбил ее Алеша, до мизинцев изможденный мальчик. Его внимание дискредитировало Фройляйн, любовь унижала. Вопиющая Алешина незначительность косвенно переносилась на Фройляйн, и он был обречен на муки. Первой Алешиной слезинкой стал некий Будякин, изрядно взрослый тип.