– Он напоил меня и пьяной овладел, – призналась Фройляйн Алеше, – он кончил в меня, я так волнуюсь.
Алеша выстоял, а человек с фамилией, похожей на сорняк, в течение года спаивал и насиловал.
И я догадывался, зачем я нужен Фройляйн. Я лжесвидетельствовал собой в ее пользу. Мое прекрасное присутствие, как цифра, возводило Фройляйн в иную степень значимости.
Альбина, колючий узелок на моей совести, давным-давно сказала, что Фройляйн и Алеша на осень намечали свадьбу. Зима была на исходе, а свадьбу они так и не сыграли.
Альбиночка, мой светик косолапый, тем лучше, что в генных мытарствах ты растеряла красоту. Умная, любящая и красивая, ты бы обсыкалась или страдала каким-нибудь другим стыдным ущербом. Совершенства не существует. Она ведь все чувствовала, моя Альбина, все понимала, догадывалась о Фройляйн, но не говорила мне ни слова.
Я продолжал искать подобие любви. Судьба шутила, подбросив позабытое курортное знакомство трехлетней давности. Я пригласил без умысла, она поспешно сообщила, что выезжает. Гостья нагрянула с подругой. С превеликим трудом устроил их на ночь в общежитии у друзей. Мы спали втроем. Добрая девочка носила мягкие шелковые трусы. Сдвинутые в сторону, они не терли, а ласкали. Ее подруга изнывала в своем сне, металась, вскрикивала, желая проснуться и бодрствовать вместе с нами. Так и не проснулась, я не рискнул ее будить.
Зиму скрашивала новенькая Светлана. Она хворала страхом беременности, и этот страх гнал ее на член. Она восхитительно боялась. Я тоже пугался. Меня колотил озноб. Мы прятались под одеялом и жутко дрожали. Она была актриса, эта Светлана. Богема ростом метр шестьдесят.
В марте Фройляйн написала письмо. После соития, уже в дверях, она крепко, как на перроне, поцеловала меня, протянула конверт и выбежала вон.
Я кинулся читать:
«…все-таки решилась написать, поскольку это невозможно носить в себе. Я слишком слабая и слишком люблю тебя, люблю с того самого момента, когда впервые увидела. Я не верила раньше, что это бывает… Впрочем, теперь уже не важно. Ты знаешь, в последнее время я заметила, что в моих глазах поселились ужас и отчаяние, я вижу их в зеркале даже в минуты пьяного веселья, кстати, участившегося. Да, да, мой родной, могу винить во всем этом только мою любовь к тебе. Она отнюдь не созидательна, она разъедает меня изнутри, не оставляя никаких душевных сил. Я решилась убить эту любовь. Я верю, что выдержу.
Отлично понимаю всю пошлость и глупость своего письма как такового, но у меня нет сил сказать это тебе в лицо.
Также не устою перед соблазном использовать в свое оправдание аргументы об уязвленном самолюбии. Поверь, мужчины, окружающие меня, которым я нравлюсь (а их немало), несмотря на мое почти семейное положение, получая десятую долю моего внимания, уделяемого тебе, были бы если не счастливы, то хотя бы польщены, а ты… Прости за невольный упрек. Что они все в сравнении с тобой!