— Это длинная история, — сказал я. — Ночь может пройти, Лиза.
— Ну и пусть.
Я сел и стал рассказывать, — всё, всё, как было. О моем разгуле в мороз и вьюгу, о пьяном старом бандите, который пил одеколон и закусывал сырой рыбой, о том, как я удирал от милиции и как три дня спустя меня било море, о птичьем базаре и о глазах, светившихся в расселине, о моих оправдавшихся подозрениях, о Шкебине, который приставил мне к горлу шкерочный нож, о первом шквале в страшное утро двадцать четвертого апреля, о голосе в наушниках радиотелефона, который просил нас о помощи, а мы ничем не могли помочь и всё-таки пошли на помощь, об ударе о риф и о бесконечных часах в кубрике, когда судно уже ушло под воду кормой, о том, как я в последний раз увидел с палубы черные острова Старовер и Ведьма и как в следующий момент меня обожгла ледяная вода и оглушило падение. Я рассказал, наконец, о том, как несколько недель назад на берегу были подобраны обломки шлюпки с нашего судна и кости двух моряков, обглоданные песцами. Да, уж не такого конца желал бы я этим людям.
В рассказе всё оказалось короче, чём я думал. Лиза не перебивала меня ни разу, она только спросила, почему, когда меня уже перенесли с бота на берег, я был весь в крови и с рассеченным лбом и как узнали, что скелеты в песке — это именно те два механика, а не кто-нибудь другой.
— А часики-то, часики-то? — сказал я. — Кроме того, была найдена шлюпка…
Она кивнула головой и после этого долго смотрела в угол, подперев подбородок переплетенными пальцами, по привычке, знакомой мне ещё с поезда. Она точно обдумывала всё, что я ей сказал. Потом легла и по самые уши натянула свое пальто.
— В лагере, — сказала она с чуть слышным смешком, — вас ждет не очень интересная работа. Будете помогать мне ходить за водой и таскать хворост. Я там больше вожусь со стряпней, чем со зверями и птицами. Так уж получилось. Я единственная женщина в экспедиции и, по совести говоря, круглый неуч.
Она еще выше натянула свое пальто и замолчала, а я сидел в совершенном недоумении. Почему она ни с того ни с сего заговорила о том, чем ей приходится заниматься в экспедиции? Мы же разговаривали совсем о другом? Ну да, о другом! Надо же быть круглым болваном, чтобы не понять, почему это было сказано, да ещё с такой бойкой усмешкой. Она не отрываясь, слова не проронив, слушала рассказ о моих похождениях на море, она меня считала настоящим человеком, который делал настоящее, трудное, взрослое дело, а она сама как была недоучкой-девчонкой, так, видите ли, и осталась недоучкой-девчонкой! Смех меня разбирал. С одной стороны, мне, безусловно, было приятно, что я так высоко стою в её глазах, с другой — сама-то она мне стала как-то понятнее. Я всегда немного смущался её и робел, и вот уж, действительно, подумал я, нашел перед кем робеть! Девчонка, милая, умная, своенравная, самолюбивая девчонка! Но главное, что девчонка, по сравнению с которой я, в самом деле, взрослый человек.