Я откидываю голову.
* * *
Да, это была галлюцинация: я давно уже стоял на опустевшей опушке напротив матери и смотрел на нее.
Она молчала.
…Панцерник заревел в бору. Взлетали огни.
Шла гроза. Враг пошел в атаку. Инсургенты отходят.
…Тогда я в дурмане, охваченный пожаром какой-то немыслимой радости, забросил руку на шею матери и прижал ее голову к своей груди. Потом поднял маузер и, приставив к виску, нажал спуск.
Как срезанный колос, она прильнула ко мне.
Я положил ее на землю и дико оглянулся. Вокруг было пусто. Только сбоку темнели теплые трупы монашек. Невдалеке грохотали орудия.
…Я заложил руку в карман и тут же вспомнил, что забыл что-то в княжеских покоях.
«Вот дурак!» – подумал я.
…Потом вскинулся:
– где же люди?
Ну да, мне надо спешить к своему батальону! И я бросился на дорогу.
Но не сделал я и трех шагов, как что-то меня остановило.
Я вздрогнул и побежал к трупу матери.
Я встал перед ним на колени и пристально всматривался в лицо. Но оно было мертвое. По щеке, помню, текла темной струйкой кровь.
Тогда я поднял эту безысходную голову и жадно впился губами в белый лоб. Тьма.
И вдруг слышу:
– Н у, коммунар, вставай! Пора в батальон!
Я глянул и увидел:
– передо мной снова стоял дегенерат.
Ага, я сейчас. Я сейчас. Да, мне давно пора! Тогда я поправил ремень маузера и снова бросился на дорогу.
…В степи, как далекие богатыри, стояли конные инсургенты. Я бежал туда, сжав голову.
…Шла гроза. Где-то пробивались предрассветные пятна. Тихо умирал месяц в пронзенном зените. С запада надвигались тучи. Шла отчетливая, густая перестрелка.
* * *
…Я остановился посреди мертвой степи: – там, в далекой неизвестности, неведомо горели тихие озера загорной коммуны.
Надо сознаться, что Габор Киш не особенно любил Шандора Тота, командира третьей роты.
– Плохой человек, – говорил он, – и дрянной товарищ.
Это было похоже на правду. Шандор Тот был странной фигурой в отряде: то коммунист слишком рьяный, то меньшевик чрезмерно осторожный… Черт его знает, каким образом он попал в Красную Армию, а тем более в партию.
Габор Киш не очень много разговаривал со своим командиром; разговаривая же, рубил сплеча. Командир обижался, но скрывал свою злобу и не придирался. Впрочем, его сдержанность скоро стала понятной: Габор случайно рассказал, что Тот был тем самым командиром, который под Кинельским мостом уговорил красногвардейцев бросить винтовки перед наступавшими словаками. Габор также прибавил, что потом он уже не встречался ни с кем из ста семидесяти человек их отряда, кроме этого Тота, которого чехи только здорово выпороли, в то время как всех остальных расстреляли на месте.