Я сжал голову и шел по мертвой дороге, а позади меня скрипели тачанки.
* * *
Я вдруг откинулся: что это? галлюцинация? Неужели это голос моей матери?
И снова я ощущаю себя ничтожным человеком, я ощущаю: где-то под сердцем сосет. И не рыдать мне хотелось, а плакать меленькими слезами – так, как в детстве, на теплой груди.
И вспыхнуло:
– неужели я веду ее на расстрел?
Что это: действительность или галлюцинация?
Но это была действительность: настоящая жизненная действительность – хищная и жестокая, как стая голодных волков. Это была действительность безысходная, неминуемая, как сама смерть.
…Но может, это ошибка?
Может, надо поступить иначе?
Ах, это же трусость, малодушие. Есть же определенное жизненное правило: errare humanum est.[10] Чего ж тебе? Ошибайся! И ошибайся именно так, а не иначе!.. И какие могут быть ошибки?
Поистине: это была действительность, подобная стае голодных волков. Но это была и единственная дорога к загорным озерам неведомой прекрасной коммуны.
…И тогда я горел в огне фанатизма и четко отбивал шаги по северной дороге.
…Молчаливая процессия подходила к бору. Я не помню, как расставляли монашек, я помню: ко мне подошел доктор и положил руку мне на плечо:
– Ваша мать там! Делайте что хотите!
Я посмотрел:
– от толпы отделилась фигура и тихо, в одиночестве, пошла на опушку.
…Месяц стоял в зените и висел над бездной. Дальше уходила в зелено-лимонную неизвестность мертвая дорога. Справа маячил сторожевой отряд моего батальона. И в этот момент над городом взметнулся густой огонь – перестрелка снова била тревогу. Это отходили инсургенты, – и враг заметил это. Сбоку разорвался снаряд.
…Я вынул из кобуры маузер и торопливо пошел к одинокой фигуре. И тогда же, помню, вспыхнули короткие огни: так кончали с монашками.
И тогда же, помню, —
из бора забил тревогу наш панцерник. Загудел лес,
метнулся огонь – раз,
два —
и еще – удар! удар!
…Напирают вражеские полки. Надо спешить. Ах, надо спешить!
Но я иду и иду, а одинокая фигура моей матери все там же. Она стоит, сложив руки, и горестно смотрит на меня. Я тороплюсь к этой зачарованной невыносимой опушке, а одинокая фигура все там же, все там же.
Вокруг – пусто. Только месяц льет зеленый свет из пронзенного зенита. Я держу в руке маузер, но рука моя слабеет, и я вот-вот заплачу меленькими слезами, – как в детстве на теплой груди. Я порываюсь крикнуть:
– Мать! Говорю тебе: иди ко мне! Я должен убить тебя.
И режет мой мозг невеселый голос. Я снова слышу, как мать говорит, что я (ее мятежный сын) совсем замучил себя.
…Что это? Неужели снова галлюцинация?