Но в тот же момент грохотом прокатился хохот, бухнулся о потолок и пропал. Это доктор Табагат:
– «Мама»?! Ах ты, чертова кукла! Сиси захотел? «Мама»?!!
Я мгновенно опомнился и схватился рукой за маузер.
– Черт! – и бросился на доктора.
Но тот холодно посмотрел на меня и сказал:
– Ну-ну, тише, предатель коммуны! Сумей расправиться и с «мамой» (он подчеркнул «с мамой»), как умел расправляться с другими.
И молча отошел.
…Я остолбенел. Бледный, почти мертвый, стоял я перед молчаливой толпой монашек – с растерянными глазами, как затравленный волк. (Это я видел в гигантское трюмо, висевшее напротив.)
– Да! – схватил наконец и другой конец моей души! Уже не пойду я на край города преступно прятать себя. И теперь у меня есть только одно право:
– никому, никогда и ничего не говорить, как раскололось мое собственное «я».
Я не потерял головы.
Мысли резали мой мозг. Что я должен делать? Неужели я, солдат революции, оплошаю в этот ответственный момент? Неужели я покину свой пост и позорно предам коммуну?
…Я сжал челюсти, хмуро посмотрел на мать и сказал резко:
– Всех в подвал. Я остаюсь здесь.
Но не успел я этого произнести, как снова кабинет задрожал от хохота.
Тогда я повернулся к доктору и отчетливо бросил:
– Доктор Табагат! Вы, очевидно, забыли, с кем имеете дело? Не хотите ли и вы в штаб Духонина… с этой сволочью! – Я махнул рукой в ту сторону, где стояла моя мать, и молча вышел из кабинета.
…Я ничего не услышал позади себя.
* * *
…От дворца я двинулся, как пьяный, в никуда, по сумеркам предгрозового душного вечера. Канонада росла. Снова вспыхивали дымки над дальним кирпичным заводом. За курганом грохотали панцерники: это шла между ними решительная дуэль. Вражеские полки яростно наседали на инсургентов. Пахло расстрелами.
Я шел в никуда. Мимо меня проходили обозы, пролетали кавалеристы, грохотали по мостовой тачанки. Город стоял в пыли, и вечер не разрядил заряд предгрозья.
Я шел в никуда. Без мысли, с тупой пустотой, с огромной тяжестью на своих сгорбленных плечах.
Я шел в никуда.
III
…Да, это были невыносимые минуты. Это была мука. Но я уже знал, как поступлю.
Я знал и тогда, когда покинул дворец. Иначе я не вышел бы так быстро из кабинета.
…Ну да, я должен быть последовательным!
…И всю ночь я разбирал дела.
Тогда на протяжении нескольких темных часов периодически вспыхивали короткие и четкие выстрелы:
– я, главковерх черного трибунала коммуны, выполнял свой долг перед революцией.
…И разве это моя вина, что образ моей матери не оставлял меня в эту ночь ни на минуту? Разве это моя вина?
* * *
…В обед пришел Андрюша и бросил хмуро: